Блистательные годы. Гран-Канария — страница 89 из 93

Харви застыл. Происходящее казалось настолько непостижимым, что он лишился дара речи. Филдинг должен был знать правду. Да, совершенно точно должен был знать. И тем не менее он так улыбчив, хладнокровен, невозмутим… что не облегчало переживаний Харви, напротив, вгоняло его в состояние напряженного ожидания. Ему хотелось ненавидеть Филдинга. Но не получалось. Одно лишь дружелюбие, несомненно, тяготило бы его. Но проглядывало в этом человеке что-то такое… какая-то неуверенность в себе. У него было все: внешность, происхождение, обаяние, непобедимая доброжелательность. Однако, казалось, он готов был благодушно допустить, что у него ничего нет. Он не мог не вызывать симпатии.

Наконец Харви пробормотал:

– Простите, но я не могу принять ваше приглашение. Вы возвращаетесь самолетом. Я вернусь морем. Маловероятно, что мы встретимся в Англии.

Филдинг бурно запротестовал.

– Мой дорогой друг, – воскликнул он, – какого черта! Вы сами не понимаете, что говорите. Вы не вернетесь морем. Судно для вас еще даже не построено. – Эта фраза сопровождалась смехом. – Вы вернетесь на самолете, с нами. – Он любезно преподнес этот вариант как само собой разумеющееся. Затем, несколько непоследовательно, хлопнул себя по коленям и энергично вскочил. – Что же, пойдемте. Нет времени на разговоры. Я снял для вас номер. Вам нужно помыться и переодеться. А потом заскочим к Мэри. Тут рукой подать.

Пока он говорил, скрипнули и задребезжали распашные двери. В комнату вошла Элисса, за которой следовали Карр и Дибдин. Увидев Харви, все трое резко остановились. Было что-то довольно глупое в их внезапном общем изумлении. Они медленно приблизились.

– Ровно тот штрих, – заметила Элисса (она первой пришла в себя и легкомысленно уставилась на бородку Харви), – которого не хватало, чтобы выглядеть эффектно и волнующе.

– И героически? – добавил Карр, оскалившись. Вокруг его левого глаза все еще виднелась нежно-лиловая тень. – Упадем ему на грудь и разрыдаемся.

– Заткнись, Уилфред, – вмешался Филдинг. – Хочешь, чтобы я тебя уволил не сходя с места? Ты поговорил со Стэнфордом насчет самолета или нет? Отвечай, идиот.

– Конечно поговорил, – обиженно ответил Карр. – Ему осталось только одно дело закончить – разобраться с подачей масла или еще что-то в этом роде. Он сказал, в любой день на следующей неделе. Если будет хорошая погода.

– Слава богу! – Дибдин исторг это восклицание, словно сливовую косточку. – Наконец-то сбежим из этой скотской дыры.

Филдинг повернулся к нему и рассудительно сообщил:

– Вы вернетесь морем, конечно. Вы это понимаете, Дибс?

– Морем? – в ужасе ахнул тот.

– В самолет помещается только четверо, кроме Стэнфорда.

– Но… разумеется… четверо… я хочу сказать…

Разинув рот, бедолага перевел ошеломленный взгляд с Харви на Филдинга, потом обратно. Водянистые глаза постепенно расширялись в смятении, монокль выпал. Дибс беспомощно рухнул на стул.

Элисса затряслась от смеха. Села на подлокотник кресла, закурила сигарету. Но подняла взгляд, когда Филдинг взял Харви под локоть.

– Куда вы идете? – поинтересовалась она, разглядывая их сквозь струйки дыма. – Полуденный визит вежливости к выздоравливающей?

– Нет, – жизнерадостно ответил Филдинг, – мы отправляемся на поиски воротничков.

Глава 28

Рев самолетных моторов был едва слышен в замкнутом пространстве салона. Все пассажиры уже привыкли к нему. Просто ровное жужжание. Да и сам полет не ощущался. Мчась вперед на скорости две мили в минуту, они словно парили в синеве над серой пуховой периной из облаков. По сравнению с неторопливым морским путешествием возвращались они стремительно, как выпущенная стрела.

С момента отправления из Санта-Круса прошло всего два дня.

Они поднялись в небо над бухтой в четверг до полудня. Стоял спокойный, ясный день, солнце светило не слишком ярко, море было зеленым и плоским, как стеклянная пластина. Гидросамолет взлетел так внезапно, что мамаша Хемингуэй распахнула окно и высунула лоснящуюся голову – ее так озадачило это событие, что она была сама не своя.

– Господи боже, да они улетели! Carajo coño! Даже попрощаться не пришли, носа не показали. Вот же чертовы злопыхатели, чтоб им пусто было. Клянусь двенадцатью апостолами, после такого я еще сто раз подумаю, с кем водить компанию. Эй, Кука, притащи капелюшку «негритянской крови». Pronto, pronto, я то я прям на части разваливаюсь. Жуть!

А Трантер, испугавшись гудения в небе, выскочил из своего недавно арендованного миссионерского дома и, задрав голову, проводил взглядом удаляющееся пятнышко.

– Вот это да, они улетели… – произнес он, эмоционально стиснув молочно-белые руки. – Вот это да, я избавлен от бед и искушений. О благодарю, Господи! В конце концов я достигну успеха в своей миссии. Аллилуйя!

Проскакав в дом, как огромный кролик, он плюхнулся перед фисгармонией и со всем пылом раскаявшегося грешника извлек из инструмента громогласные звуки псалма.

Грехи мои были выше гор,

Но я им дал наконец отпор.

Единственным местом, где это отбытие предвидели, было поместье Лос-Сиснес. Конечно, знал об этом и Дибс, но тот, охваченный смертельным негодованием, замуровал себя в отеле, отказываясь сделать хоть шаг на улицу. В поместье же на полусгнившем флагштоке колыхалась огромная белая скатерть, как будто белье, которое забыли снять после стирки. Под флагштоком стояли, размахивая руками, две фигурки: серая букашка и черная букашка. Блеснуло что-то – возможно, табакерка на солнце. Потом самолет взмыл над морем, а остров остался внизу, зеленый и прелестный, как лист водяной лилии в пруду. Последним скрылся из виду Пик – растворился, как мираж, в мерцании моря.

Путешественники приводнились на реке Тахо за хребтом Синтра и провели ночь в Лиссабоне. Затем на следующий день, обогнув Порту, Виго, Луго, срезав край Кантабрийских гор, пересекли залив по направлению к Бордо. Все происходило неторопливо и легко. И в то же время быстро. Дорога туда – дорога обратно. Воздух стал прохладнее, когда они поднялись над широкой Гаронной и полетели на север, к Нанту. Холоднее было и море.

Наступил последний день путешествия – как стремительно оно пролетало! Неизбежный Сен-Мало с желтыми, как кукурузные початки, песками Параме. Но это зрелище промелькнуло лишь на минуту и растворилось, как все остальное, в море, в воздухе, в тихом нескончаемом гудении двигателей.

Филдинг рассуждал о маршруте с искренним энтузиазмом. У него были прекрасная карта и кронциркуль, он испытывал живейшее наслаждение, если удавалось пунктуально соблюсти сроки. Как он заявил, расписания и графики зачаровывали его с детства, когда он прочитал книгу Жюля Верна о джентльмене по фамилии Фогг[68]. Прибыть на место вовремя, минута в минуту – вот истинное доказательство того, что разум управляет материей. В данный момент Филдинг сидел впереди, в кабине пилота, расспрашивая Стэнфорда, удастся ли достичь чего-то подобного? Или нет?

Харви, занимавший заднее кресло в салоне, скользнул взглядом в сторону квадратного иллюминатора за своим плечом. Облака истончились и закудрявились, словно огромное одеяло прохудилось и перья рассыпались по морю, видневшемуся внизу. В прорехах мелькали синевато-серые волны. Солнце сияло, но не обжигало.

Дорога туда – дорога обратно. Незаметным движением Харви повернул голову и взглянул на Мэри. Она смотрела прямо перед собой, пальцы едва касались закрытой книги, лежащей на коленях. Мэри была молчалива, бледна и тонка – о, как тонка! Конечно, ее состояние улучшилось, она набралась сил для путешествия. Но оставалась до странного непроницаемой, прятала подбородок в меховом воротнике шубки, ресницы скрывали выражение глаз.

Она изменилась – почти неуловимо, но значительно: повзрослела, стала более сдержанной, в ее задумчивости появилась некая глубина. Она будто обрела достоинство и цель, чего до сей поры ей недоставало. Прежняя легкость и пылкость, быстрые, порывистые движения исчезли. Вместо этого пришло осознание зрелости. Дитя, нетерпеливое и вечно удивленное, превратилось в женщину.

Заметила ли она, что Харви украдкой смотрит на нее? Он не знал, просто не знал. Состояние неопределенности было мучительно, он чувствовал, что оно связывает его все жестче. Настолько жестко, что он едва мог пошевелиться. Так продолжалось последние два дня и раньше – пять дней, проведенных в Санта-Крусе. Мэри и Харви боялись взглянуть друг на друга, держались скованно, принужденно, ни на мгновение не оставались наедине, страшились банальных слов, которые должны были произнести. И каждый ждал от другого какого-то знака, но так и не подал его сам.

Харви устремил взор на Мэри, приоткрыв губы, изо всех сил мысленно призывая ее посмотреть в его сторону. Конечно, она должна взглянуть на него… одной секунды было бы достаточно.

Но Мэри этого не сделала. Она по-прежнему смотрела прямо перед собой: непроницаемое белое лицо, подбородок, вжатый в ласковый мех воротника, загадочно подрагивающие ресницы. А в следующее мгновение Филдинг вышел из кабины пилота. Беззаботно направился в конец салона и опустился в кресло рядом с Харви.

– Снизу поднимается дымка, – объявил он и по-свойски закинул руку на спинку кресла. – Вот-вот покажется Ла-Манш.

– Да, – ровным тоном откликнулся Харви.

– А потом – старый добрый Солент. Там и сядем на воду снова. Двигатели работают безупречно, самолет идет ровно. Стэнфорд говорит, осталось не больше часа. Точно вовремя. А потом Бакден, будем там пить чай, – он сверился с часами, – в пять пятнадцать, тютелька в тютельку. И я в известном смысле не жалею, что поехал, черт возьми! Роскошная вышла поездка. Дико не хотелось лететь – что-то меня тревожило, видимо. Да еще терпеть не могу путешествовать в одиночестве. Однако из нас четверых сложилась уютная компания. Ей-богу, я бы не возражал как-нибудь повторить подобный вояж.