— Не сегодня, — тихо сказал я, повернув голову к брату.
Мой брат — мое отражение. Он ничего мне не ответил тогда и только упрямо дернул головой, словно был недоволен тем, что все откладывается на неопределенный срок. Я догадался, что он не слушает меня и продолжает думать о чем-то своем. Я снял тяжелый щит с руки и поставил его на землю, чтобы опереться на него. И в этот момент, когда наивысшее напряжение покидает тело и хочется только одного — лечь и уснуть, я услышал отдаленный барабанный бой. Разговоры смолкли. Гнетущая тишина, словно пощечина, вмиг привела меня в чувство. Мы все превратились в слух. Я уверен, что многие тогда надеялись, что им просто показалось и что они ослышались. Но это было не так — барабанный бой приближался. Частые ритмичные удары в натянутые звериные шкуры. В этих ударах слышались крики животных и стоны умирающих мучительной смертью поверженных врагов. Позади барабанного боя шел ад. Он приближался к нам, и его уже невозможно было остановить. Он медленно наползал на нас, подминая под себя нашу решимость. Он изменял ритм биения наших сердец. Он съедал воздух вокруг. Он приближался, и его становилось все больше и больше.
Земля задрожала у нас под ногами. Черная пыль, подчиняясь ее колебаниям, ссыпалась вниз с редких и сухих, ощетинившихся колючками растений.
— Смерть идет! — дико закричали черные ключники.
Этот крик словно разбудил меня. Но в тот момент я даже не успел сообразить, что должен ответить.
— Мы готовы! — нестройно пронеслось над рядами.
— Смерть идет! — повторили ключники.
— Мы готовы! — слаженно ответили мы.
— Смерть идет! — Черный крик над черным полем.
— Мы готовы! — что есть сил взревели мы.
Тысячи наших голосов стали голосом одного человека. В общем крике тонули мои страхи и сомнения. Одновременно с хриплым криком по рядам цепной реакцией прокатилось нервное оживление. Каждый по-своему готовился встретить смерть. Кто-то вставал так, чтобы удобно было действовать в предстоящей резне, кто-то в который раз проверял вооружение, сомневаясь в его надежности. Я же поднял тяжелый щит, который в тот момент показался мне таким легким и крошечным, что мне стало холодно. Мне захотелось стать меньше, чтобы полностью спрятаться за ним от надвигающейся на меня угрозы.
Далеко позади нас тошно и монотонно завыли боевые трубы. Их протяжный вой вначале звучал несколько неуверенно, но постепенно он выровнялся, подстроившись под барабанный ритм чужаков, идущих на нас. И вот уже нет ничего, кроме оглушающего рева, только земля дрожит под ногами, заставляя черную пыль двигаться нам навстречу.
Они идут на нас. Я оглядываюсь на брата. Я смотрю на него и вижу себя. Он стоит и кажется совершенно спокойным, лишь раздувшиеся крылья носа говорят о его хорошо спрятанном возбуждении.
Я оглядываюсь, и мне становится жутко. Позади меня мертвые, восковые лица да черная вода распахнутых до нельзя зрачков. Краем глаза я замечаю, что некоторые из тех, кто потерял сознание, так и не пришли в себя. Скорее всего солнце добило их. Для них битва уже закончилась. Когда по команде наши ряды, качнувшись, расступились, оставляя каждому нужное для боя пространство, убитые солнцем, лишившись поддержки, первыми пали на черную землю.
Я повернул голову и стал смотреть вперед. Вначале я ничего не мог понять. На нас надвигалось что-то огромное, неясных очертаний. Мне опять стало страшно. Земля дрожала сильнее и сильнее, а все пространство перед нами заполняла красно-зеленая масса с четким, отрезанным, словно по линии, передним краем.
Я напряженно всматривался до тех пор, пока не увидел, что край идущей на нас массы — это всего-навсего первый ряд вражеских построений. Все движение, казавшееся до того беспорядочным и хаотичным, на самом деле было подчинено строгому боевому порядку. В руках идущих на нас были зажаты ярко-зеленые щиты, а их шлемы украшали алые птичьи перья. У каждого из воинов на правом плече лежало массивное, с широкой рубящей кромкой лезвие изготовленного к битве топора. Над рядами раскачивались от мерного хода боевые полотнища. Насколько я мог видеть, их богами были зеленые змеи, парящие над черной землей на красных крыльях.
Смешно вспомнить, но в тот момент я обрадовался. Я понял, что это люди — что они такие же, как и мы, а значит, они так же уязвимы и в конечном итоге смертны. Дальше подумать я уже ничего не успел. Идущий на нас ряд зашевелился, там возникла неясная суета, и вдруг он стал рассыпаться. Я не поверил своим глазам — что они делают? Уж не собрались ли они бежать? И тут до меня дошло. Мысль молнией — они готовят лучников. Думать, реагировать и понимать, что нужно делать дальше, я продолжил, спрятавшись под щитом. Отработанные долгими тренировками и доведенные до автоматизма действия намного опережали мои мысли и мою оценку всему происходящему.
А вокруг уже жутко свистело поверх надсадного воя боевых труб и звонко стучало металлом о металл. Все чаще и чаще этот свист заканчивался глухими чмокающими звуками. Я смотрел по сторонам и видел кровь и раны. Повсюду я видел выбеленные гнетущим ожиданием боли лица. Рядом душераздирающе просвистело. Раздался звук сильнейшего удара. Сквозь общий шум и вой я каким-то непонятым образом услышал, как брат заскрипел зубами. Я дернулся в его сторону, но тут же перевел дух, увидев, что с ним все в порядке. Тяжелый наконечник штурмовой стрелы с зазубренными краями всего лишь пробил его щит и теперь торчал у него из левой ладони.
Кто-то упал мне под ноги. Еще мгновение назад он стоял слева от меня. Стрела под наклоном проломила ему череп над бровью, древком выдавила наружу глаз и теперь торчала у него из головы.
Несмотря на страшное ранение, он никак не умирал. И я стоял и слушал его мучительный крик.
«Хр-р-р-р» — кровь пеной изо рта, и затем протяжно и безвольно, словно во сне: «А-а-а-а-а». И снова захлебываясь: «Хр-р-р-р». И снова со всхлипом, почти по-детски: «Ааа-а-а». И снова. И снова. И снова. Ожесточая и накручивая меня до предела. Жизнь не хотела уходить просто так, решив напоследок хорошенько помучить его.
Дождь из стрел постепенно ослабевал. Краем сознания я успел сообразить, что он медленно смещается к нам за спины, в глубину наших построений. Но вот что это означает, сообразить я так и не успел. Удар жесточайшей силы потряс меня.
Было странно, как щит мог выдержать такой удар и не расколоться надвое. На какое-то время я перестал чувствовать свою левую руку. Я выдерживал удар за ударом, и вот, в один момент, выждав паузу между ними, я все же умудрился выглянуть из-за щита, чтобы оценить обстановку. За долю секунды я успел увидеть многое — искаженное гримасой страха и ярости лицо, коричневую лоснящуюся от пота кожу, зеленую чешую щита, красные птичьи перья, завязанные в плотные пучки и уложенные, словно вторая прическа, по металлу шлема, занесенное лезвие топора. Под прикрытием града стрел первый ряд вражеской пехоты подошел к нам вплотную.
Мгновение — и снова удар. Быстрый взмах — и опять боль в левой руке. Я ждал. Я терпел. Я держал наготове короткий меч. Снова удар, но на этот раз в тот момент, когда лезвие топора на долю секунды прилипло к моему щиту, я сделал резкий выпад вперед. Удар был слепой. Мой меч скользнул по чему-то твердому и вошел в живое. Я заученно и со знанием дела немного провернул рукоять по оси и, почувствовав, как лезвие режет мягкое, откинулся назад. Прежде чем он упал, я выдержал от него еще три сокрушительных удара. Первый поверженный мною враг. Я даже не успел как следует рассмотреть его лицо.
На меня посыпались новые удары. Теперь я действовал более осмысленно и хладнокровно. Я больше не бил вслепую. Я экономил силы. Выпад — удар в печень, уклониться от топора, подловить на замахе и ответить скользящим ударом по горлу. Удары в печень, в горло, в сердце, редко, если бить больше некуда, — в желудок. И снова печень, горло, сердце. И снова. И снова. Бесконечное число раз. До головокружения. В жаре и черной пыли.
А нас все меньше!
Тяжкая работа. Черная работа. Теперь я на самом себе испытал всю тяжесть меча. Я наконец понял то, что слышал много раз, — «тяжесть меча — это тяжесть нашей жизни». Теперь я уже не думал о битве. С каждым ударом мой меч становился все тяжелее и тяжелее. Отобранные им жизни цеплялись за него, делая неподъемным. Тысячи игл, не прекращая ни на секунду, кололи мою правую руку. Я больше не чувствовал пальцев, сжимающих рукоять меча. Я знал, что они у меня все еще есть, но я не мог их больше контролировать. Если бы кисть руки не была заранее привязана к мечу, я остался бы безоружным, потеряв его в момент удара.
Замолкли боевые трубы. Но это был не конец битвы. Я понял, что наши фланги смяты и мы окружены. У нас больше не было тыла. Но ключники все еще держали наш строй, управляя и сдвигая линии в круговую оборону. В лязгающей металлом тишине я слышал их надсадные команды.
Время шло. Время тянулось. Я уже давно изо всех сил боролся с величайшим искушением. Я хотел только одного — опустить руки, и чтобы все закончилось и чтобы пришла смерть. Я понял, в чем главное испытание битвы: тот, кто сохранит свою жизнь и останется стоять на ногах, будет рубиться целый день, он на деле узнает всю тяжесть меча и познает сполна всю тяжесть жизни. От такой несправедливости слезы брызнули из моих глаз.
Мало. Как же нас мало. В удушающей жаре мне стало холодно и пусто. Ледяной ветер обдувал меня со всех сторон. Я больше не слышал черного крика ключников. Мы жались друг к другу на вершине холма. И только теперь я осознал, сколь огромен он — мрачный холм разросся мертвыми телами.
Как я ни хотел этого, но руки мои так и не опустились. Желание жить было сильнее меня. И я жил ужасно долго. И все время, пока я так странно и мучительно жил, мне хотелось пить. Я уже ничего не чувствовал и не понимал. Я смирился с тем, что это будет продолжаться бесконечно — до тех пор, пока меня не убьют или же я сам не упаду от усталости, солнечных лучей и жажды. Я отупел до такой степени, что завидовал покойникам. В мутной одури мне казалось, что они притворяются и просто лежат и спят.