Когда я был моложе, мои размышления о прошлом всегда начинались одинаково: «Что было бы если…» Теперь я понимаю, что никакого «если» быть не могло. Наш жизненный путь изначально определен, и наша воля не имеет к этому ни малейшего отношения. В таком порядке вещей нет никакой мистики. Не мы определяем, быть нам зачатыми или нет. А ведь с этого все начинается.
Чужой случай и чужие обстоятельства — вот две вещи, играющие в нашей жизни решающее значение. А все, что мы считаем проявлениями свободы воли, есть нечто иное, как исполнение предначертанного случайными линиями плана. И если следовать логике и отступить на одну жизнь назад, то и наши родители тоже ничего не решали, потому как сами от момента собственного зачатия не обладали правом на свободу воли.
Вот и все. Цепь событий, сколь бы длинна она ни была, замкнулась. Свободы воли нет — это первое, что мы понимаем, становясь по-настоящему взрослыми.
Избранность — вот еще одно понятие, которое долгое время не давало мне покоя. Теперь мои глаза открыты. Я ясно вижу свет. В мире, в котором все решает случай, не может быть избранности. Я говорю об избранности, о которой втайне помышляют многие. О той избранности, о которой думают как о святом предназначении.
Мессианство — еще одна фантазия нашего воспаленного эго, суть болезненности которого в нежелании признавать собственную никчемность. Ничто, кроме прожитых лет, не убеждает нас в тщете надежд на славу будущего, за которыми, как оказывается, не стоит ничего, кроме слепой гордыни.
Страшно ли мне сейчас? Нисколько. Я убил свой страх. Я смотрю на мир. Я смотрю внутрь себя. Мне не перед кем кривить душой, потому что нет никого рядом со мной. Я один. И мне не страшно. Спокойствие мое сродни безумию потому, как известно уже, что меня ждет.
Прошла пора томительного ожидания. Я смог устоять против соблазна разочарования, когда я упал на песок арены и понял, что проиграл. Я смог удержаться от радости, когда услышал: «В глазах твоего брата был страх». Эти слова могли означать только одно — мне выпал шанс. Произошло то, что уже никогда не должно было произойти.
Что повлияло на изменение моей судьбы? Личная воля? Избранность? Вовсе нет. Тому, кто задается подобными вопросами, никогда не удержать равновесия. Чужой случай и чужие обстоятельства — вот правильный ответ на все сомнения. Чужой случай и чужие обстоятельства — вот Высшая воля. Я понял ее смысл, и теперь я преклоняюсь перед ней. Теперь я признаю ее власть.
Отныне я знаю и готов сказать: «Высшая воля — вне всяких сомнений, но моя личная — никогда».
Свобода воли лишь видимость. Это жестокая иллюзия, чтобы избежать самообмана которой, нужно вовремя успеть признать, что ее просто не существует. И что же потом? Мой ответ, а значит, мой путь таков: «Потом нужно смириться и быть дальше». Это удел Защитника. Удел того, кто ЗНАЕТ и с этим продолжает жить.
«В глазах твоего брата был страх» — эти слова потрясли меня. Я услышал их от самого Ключника. Он нашел меня под вечерним небом. Я сидел на теплых, прогретых за день, камнях террасы. Ключник знал, где искать меня. Здесь было место моего покоя.
Моя терраса находилась на вершине огромного серого камня, который имел почти идеальную пирамидальную форму. Эта удивительная форма не была рукотворной. Каменотесы далекого прошлого лишь подчеркнули ее совершенство, убрав небольшие неровности. Они же прорубили ступени, ведущие на его вершину. Следы их грубой работы давно потемнели и сгладились от дождей и ветров, и теперь казалось, что так было всегда.
Камень возвышался чуть в стороне от храмовых строений, но был их неотъемлемой частью. Я знал его историю. Очень давно этот камень упал с души одного из богов. Это произошло перед самым сотворением мира. Вместе с камнем бог тогда избавился от всех своих сомнений. Он отдал их людям, чтобы им было чем занять скоротечную вечность, отделяющую их от неизбежной смерти. Сделав так, бог долго смеялся.
С террасы на вершине Камня можно было слышать Храм, можно было даже видеть часть его строений, но не больше. Основной вид отсюда открывался на бескрайние просторы живого леса. Кроны его высоких деревьев скрадывали истинные размеры Камня, отчего могло сложиться впечатление, что это зеленое море играет волнами густой по-весеннему свежей листвы почти у самых ваших ног.
Вечный лес был частью вечного Храма, и мой Камень был местом их слияния. Здесь я однажды обрел начало моего покоя. И сюда же я вернулся, чтобы вновь обрести его. Я сидел под небом и слушал лес. Я ждал восхода луны, чтобы она своим холодным светом залечила жгучую рану моего сегодняшнего поражения. В этот момент я ни от кого не прятался и не пытался скрыться, потому как никто не искал встречи со мной. Я просто ждал луны и надеялся найти покой в своих снах и воспоминаниях. Сегодня я мог позволить себе слабость.
Глаза мои были закрыты, но я слышал тихие, слегка шаркающие шаги Ключника и ждал, что будет дальше. Он сел напротив и, протянув ко мне руку, положил свою горячую, уже хорошо отмытую ладонь мне на сердце. Я почувствовал, как оно замедлило свой ход. В тот момент я вспомнил все то, во что раньше с трудом верилось. Говорили, что Ключник мог легко открывать врата, не прибегая к помощи ключа — вот так, простым прикосновением.
Какое-то время Ключник сидел неподвижно, не произнося ни слова и не убирая руки, словно прислушиваясь к тому, что происходит у меня на душе. Я был уверен, что заговорит он со мной только тогда, когда будет точно знать мое состояние. Неизвестно, что увидел он там и остался ли доволен увиденным. Я терпеливо ждал, что он мне скажет. Сжав зубы до хруста, я готовился стерпеть от него слова утешения, хуже которых могло быть только участливое презрение. Но вместо этого я услышал холодный приговор: «В глазах твоего брата был страх», — я задохнулся от неожиданности, и сердце мое остановилось по-настоящему.
Ключник остановил его.
В тот момент я впервые ощутил холод истины. Мне открылась сила безволия. Свободы воли нет. Я был прав. Есть только я и медленно наползающая на меня темнота. Боли не было. Поэтому я мог спокойно воспринимать то, что со мной происходило.
Темнота, в которую я погружался, была одним из шагов смерти. В первое мгновение я почувствовал холод. Я знал — с ним нужно справиться. Я помнил то, чему меня учили. Я понимал шаги смерти. Я знал: если поддаться панике, можно легко запутаться и начать бояться темноты, которая тебя окружает. Так не должно быть. Успокоившись, собравшись, очень быстро начинаешь осознавать, что на самом деле холод исходит от непослушного тела. И если забыть о нем, признать неизбежность и естественность всего происходящего, то твоя душа с легкостью отдается тьме. И вот нет больше холода и света. А есть мрак, от которого исходит тепло, сродни которому может быть только тепло материнской утробы. Это была смерть, и я растворялся в ее мягкой темноте.
Я медленно распадался.
Тело мое — кувшин с водой. Если разбить кувшин, прекратится ли мое существование? Нет. Вода лишь потеряет привычный объем и приобретет новую форму. Свобода, неуловимость — бездна новых чувств и восприятий, которым нет еще названий и определений. Я плыл в теплой темноте. Я уходил от холодного света все дальше и дальше. Мне было хорошо и спокойно. Мое остановившееся сердце только что треснуло пополам. Одна его половина просто уснула, другая же умерла безвозвратно.
И в тот момент, когда я уже начал забывать обратную дорогу к свету, неожиданно все прекратилось — Ключник убрал руку с моей груди.
Это произошло так внезапно, что первый удар сердца оглушил меня.
— Слушай, — приказал Ключник. — Слушай внимательно. Это бьется твое сердце.
Тепло уходило. Я тянул к нему руки. Я изо всех сил старался удержать его. Но все мои попытки лишь убеждали меня в моей беспомощности. В руках моих была пустота. Я опять почувствовал холод своего тела. Я возвращался к жизни. Я неохотно шел на голос. Я понимал, что Ключник ждет от меня ответа. Я собрал все свои силы и сказал:
— Да. Я слышу — это бьется мое сердце.
Не знаю, кого я пытался обмануть. На самом деле первое время сердце стучало вне меня. Оно было совершенно чужим. Ключник это прекрасно понимал. Именно поэтому он разговаривал сейчас со мной.
— Ты чувствуешь сожаление? — спросил Ключник.
— Нет.
— Не открывай глаза. Не двигайся. Сиди и слушай, — остановил меня Ключник, видя мои беспомощные попытки подняться на ноги.
Я подчинился. Теплая тьма рассеялась окончательно. Чужое сердце с каждым новым ударом все больше наполняло меня холодом света. И теперь оно — это потерянное сердце, вновь срасталось со мной. А иначе и быть не могло. Ведь оно на самом деле когда-то принадлежало мне. Просто на короткое время я свыкся с мыслью о возможности существования вне его ударов.
Смешно. Такое раздвоение вызывало во мне приступы смеха. Жизнь и смерть. Существовать можно и там и там. Я узнал и постиг это собственным примером. И теперь, прямо посередине моей души — в том месте, где сплетались эти два понятия, пролегал грубый рубец истеричного смеха. Смех душил меня, но я сумел справиться с собой. Я не засмеялся. Я не сошел с ума. Тихие слова Ключника удержали меня, и теперь я старательно вслушивался в то, что он мне говорил. И слова его уже привычно рассыпались передо мной солнечными камнями.
— Когда ты уходишь, в тебе не должно быть сожаления и страха, — говорил он мне. — Все возникло из Пустоты. И во всем, что нас окружает с тех пор, есть часть этой великой сущности. Рано или поздно каждый почувствует ее присутствие в своей груди и испытает необъяснимую тоску. А Пустота тем временем вызревает и множится, чтобы однажды возвратиться к началу начал. И это единственно ценное, что есть в нас. Великая Пустота. Первоматериал.
В сознательном отказе от тела нет места гордыни и желанию вызвать восхищение окружающих. Только в полном покое и осознании всего происходящего перед нами открываются двери, ведущие в новые миры.
С первыми словами Ключника холодный свет внутри меня наполнился яркими радугами. Радуги были горячими. Они кололи мне душу своим светом. Они не несли в себе боли и были естественным продолжением слов, которые я слышал.