Священник был взволнован, как и Елена. Девушка бурно дышала, у Отца Ворда подрагивали руки.
— Я буду твоей сейчас же. Ведь ты этого добиваешься. Чего тебе еще надо?
Отец Ворд перевел дух и поправил растрепавшиеся волосы.
— Я уже сказал тебе.
— Я не стану твоей женой! — В голосе Елены слышалась решимость.
— Тогда бес взойдет на костер.
— Совет не допустит этого.
— Времена меняются, дочь моя. Вера подвергается испытанию. Совет знает это. Он сделает так, как захочу я. — Заметив, что Елена испытующе смотрит на него, священник прибавил:
— Я не преувеличиваю и уж тем более не лгу. Члены городского совета — слуги Господа, и они не посмеют отказать мне. Так что решай.
Елена молчала. Отец Ворд неторопливо извлек сигару, обрезал серебряными ножницами ее кончик и со вкусом прикурил. Дым сизыми кольцами растекся по комнате. Дробно зазвонили часы, заставив Елену вздрогнуть.
— А если я соглашусь, ты отпустишь ангела?
— Да. Казнь будет заменена бичеванием, а затем его с позором изгонят из города. Это все, что я могу сделать, не отступаясь от Господа.
Елена задумалась.
— Так ты согласна? — спросил Отец Ворд.
— Я могу поговорить с ангелом?
Священник кивнул.
— После того, как примешь мое предложение.
— Хорошо, — с трудом выдохнула девушка. Я согласна стать твоей.
— Женой! — веско прибавил священник. Он поднялся и подал девушке руку. — Прошу достойную госпожу ознакомиться с моей опочивальней. — Тонкая сухая рука растворила дверь. — Это здесь.
Елена помедлила, а затем решительно, словно бросаясь в пропасть, шагнула вперед.
Дверь со стуком захлопнулась.
Пропитанная водой земля под церковью плакала. Влага выступала из невидимых пор, пленкой скапливалась на стенах темницы и, напитавшись тяжестью, струйками сбегала вниз, холодя измученное мукой тело. Ангелу было зябко, а когда ледяные змейки ползли по изъязвленным раскаленным железом ранам, тело пронизывала боль, куда более сильная, чем та, которую причинил огонь.
Ангел устал. Он задыхался в сумрачной чаше подземелья. Ему не хватало неба.
Ангел устал настолько, что ему едва хватило сил поднять голову, когда скрипнула отворяемая дверь.
Это была она, его любовь — земная, что во сто крат прекраснее небесной. Это была женщина, с которой он разделил небо и свою душу. А позади ее стоял тот, кто пытался погасить пожар любви и непрестанно твердил о Боге, которого, в отличие от ангела, совсем не знал.
Медленно переступая по усеянному выбоинами полу, Елена подошла к распятому на стене юноше, Отец Ворд тенью следовал за ней. Ангел пристально вгляделся в столь милый сердцу облик любимой, и не мог не заметить перемен, произошедших с ней.
Прежде всего глаза — бегающие и несчастные, словно у провинившейся собаки.
Волосы, обычно лежавшие аккуратными волнистыми прядями, сегодня походили на тщательно расчесанную копну. Золотистый цвет побледнел и приобрел ломкость, свойственную и глазам.
И, наконец, губы. Они предательски подрагивали, а под нижней отчетливо виднелся тускло–багровый отпечаток — след куснувших нежную кожу зубов.
Ангел с трудом заставил себя отвести глаза от этого отпечатка. Кадык на его шее судорожно дернулся. Елена видела это непроизвольное движение и догадалась, о чем думает ангел. Повернувшись к ухмыляющемуся Отцу Ворду, девушка резко приказала:
— Святой Отец, оставьте нас.
— Как так? — попытался возмутиться Ворд.
— Ты не понял меня, священник?! — угрожающе процедила Елена. В ее тоне отчетливо звучали властные нотки, и священник спасовал перед ними.
— Хорошо, дочь моя, — пробормотал он. — Но я буду за дверью.
Елена смерила Святого Отца презрительным взглядом.
— Вон!
Лицо Отца Ворда передернулось. Он хотел что–то сказать, но не осмелился. Одарив Елену и юношу долгим многозначительным взглядом, священник вышел, оставив дверь чуточку приоткрытой.
Но Елену мало волновало, что Отец Ворд может подсматривать за ней. Оказавшись наедине с ангелом, девушка бросилась к нему и прижалась щекой к изуродованной багровыми шрамами груди.
— Господи, за что они тебя так!
Ангел промолчал, во взоре его было отчуждение. Глотая слезы, Елена извлекла платок и отерла им запекшуюся на лице юноши кровь.
— Господи! — вновь прошептала она.
И тогда ангел нашел в себе силы улыбнуться.
— Не упоминай имя Его всуе!
— Да–да, конечно! — Елена непонятно чему обрадовалась. — Ты жив, и это главное. Я спасу тебя.
— От чего?
— Они собираются объявить тебя бесом и сжечь на костре.
— Они не осмелятся.
— Теперь, да. Я добилась того, чтобы тебя освободили.
— Тебе это дорого обошлось! — с грустной улыбкой заметил ангел.
— Ничего, пустяки… — быстро проговорила Елена и, подняв глаза, осеклась, встретив внимательный взгляд ангела. В нем было не сочувствие, нет — невероятная брезгливость. Елена вздрогнула, почувствовав всю силу отвращения, нисходящего на нее от ангела.
— Но я должна была! Иначе они б убили тебя! И ты никогда б не увидел неба!
— А теперь?
— А теперь ты спасен! Священник отпустит тебя, и ты уйдешь из города.
— Меня ждет позорный столб, — рассудительно сказал ангел.
— Откуда ты знаешь?
— Я прочел это в твоих глазах.
Елена потупила взор.
— Любимый, — сказала она после небольшой заминки, и голос ее звучал буднично. — Ведь это не так уж страшно. Они вымажут тебя грязью, но ведь за городом есть река. Ты отмоешься и взлетишь в небо.
— А ты не подумала, нужно ли мне после этого небо?
Девушка возмущенно фыркнула.
— Ну, знаешь ли! Я пожертвовала ради тебя самым дорогим, что у меня было!
Ангел качнул головой.
— Ты пожертвовала самым дорогим, что было у меня. Когда–то давно я потерял Господа, сегодня я потерял любимую, а завтра потеряю небо. Ты спасала меня от огня. Но что есть огонь, который жжет тело, в сравнении с огнем, язвящим душу? Ты предала меня.
— Глупец! — Маленькая ручка злобно хлестнула распятого по щеке. — Глупец! Они сожгли б тебя, а завтра пришли бы за мной. Ты этого хочешь?
— Кто знает, что будет завтра. И кто знает, что будет через месяц? Время властвует над нами.
— Не кощунствуй! — строго приказала Елена, и ангел отчетливо различил в этих словах отзвуки голоса священника. — Он уже проклял тебя, а я не желаю, слышишь, не желаю быть проклятой! Надеюсь, ты будешь счастлив.
— Надеюсь, ты тоже, — эхом откликнулся ангел.
— Я приду посмотреть на тебя завтра.
И вновь прозвучало почти эхом:
— Я приду посмотреть на тебя через месяц.
— Глупец!
Толпа торжествовала. Ей дарили зрелище, роскошное зрелище! Зрелище унижения одиночки, возвышающее толпу до вершин горделивости.
— Это он! — кричали кухарки. — Говорят, он осмелился летать!
— Точно, — соглашались мясники. — Этот мерзавец парил на двух штуках, что прикреплены у него за спиной.
— Какой он отвратительный!
— Еще бы!
— Какой он жалкий!
— А каким он еще будет!
— Он осмелился стать птицей!
— Нет, он хотел быть Богом!
— Отец Ворд вернул его на землю!
— Слава Святому Отцу!
Мясники поднимали вверх кружки с пивом и жирно щупали радостно взвизгивающих кухарок. Отец Ворд благожелательно улыбался толпе.
— Святой Отец, гляди, чтоб бес не удрал в преисподнюю!
— Не удерет! — бормотал Отец Ворд.
Он и сам подумал об этом еще ночью. Бес мог сбежать, взвиться в небо. Святой Отец вызвал палача и велел тому перебить бесу крылья. Палач исполнил приказание в точности, и теперь за спиною истерзанного юноши беспомощными тряпками болтались два потерявших блеск обрубка.
— Слава Отцу Ворду!
— Слава Господу нашему! — бормотал Отец Ворд.
Толпе было радостно. Ведь сквозь нее волокли того, кто осмелился не быть толпой. Он рискнул взвиться в небо, вместо того, чтобы месить зловонную грязь запруженных отбросами мостовых. Он осмелился уподобиться птице, вместо того, чтоб походить на бесхвостых обезьян, которые веселят толпу в балаганах. Он осмелился распрямить спину и взмыть к солнцу, вместо того, чтоб, согнув колени, вознести душу к Господу. Он был:
— Отъявленный мерзавец!
Толпа ухала, бесновалась и брызгала слюною, празднуя свою победу.
Она бросала огрызки, и кости, и гнилые овощи, а ражие мясники щедро плескали в истерзанное лицо юноши недопитое пиво из глиняных кружек.
— Освежись, бес! На костре будет жарковато!
Толпа ликовала, а она улыбалась.
Елена не могла не улыбаться, ведь за ней следили внимательные глаза Отца Ворда, чьей законной супругой ей предстояло стать сразу же после позорной расправы. Прильнув изящной головкой к плечу священника, она тихо прошептала:
— Ведь правда, ему ничего не будет?
— Правда, дочь моя, — так же тихо говорил священник. — Времена костров прошли. Наш век гуманен.
— Хорошо.
Елене было хорошо. Толпа обнимала ее ласковым, похотливым взглядом, и уже не хотелось думать об этом несчастном оборванце, чьи волосы спутаны и нечесаны, а некогда белое тело покрыто слоем грязи и отвратительными рубцами. Правда, у него остались прекрасные голубые глаза, но разве черное хуже голубого? Ведь это тоже небо, только ночное.
Елена закрыла глаза и ни о чем не думала.
Ей было хорошо в толпе, ведь она была рождена толпой.
Бил колокол. Звонко и торжественно.
Радостно матерились мясники.
Взвизгивали кухарки.
Посреди площади ждал столб, обложенный сырыми поленьями.
У столба стоял палач в красной рубахе и уродливокомичном красном колпаке. Палач игриво посвистывал кнутом. Глядя на этот кнут, толпа веселилась еще более.
— Поддай этому парню! — кричали ражие мясники.
— Выбей из него дурь! — вторили кухарки.
— Врежь как следует! — орала безликая, словно толпа, Луиза.
— Я думаю, это пойдет ему на пользу, дочь моя! — тихонько прошептал Отец Ворд.