вершаются великие научные открытия? Нет. Может, там творят великие художники, писатели, мыслители, философы, поэты, которые двигают вперед мировую культуру человечества? Нет, нет и нет! Так зачем нам вообще сюда переться?
Дорогой мой читатель! Не верь, когда всякие умные дяди говорят тебе о целостности России, о нефти, о хлебе и прочей ерунде. Россия потеряла тот же Таджикистан. А уж там, поверь, намного больше полезных ископаемых, чем на мизерном клочке земли под названием Чечня. В Таджикистане не просто полезные ископаемые, там стратегически важные материалы. Золото, алюминий, железная руда, драгоценные камни россыпями. В Таджикистане залезаешь в речку купаться — выходишь, и трусы сверкают на солнце от золотого песка. Там хлеб, хлопок, виноград — и всего этого навалом.
По сравнению с этим Чечня — никому не нужная пустыня! Сахара! Нет здесь у России никаких интересов.
Зимним вечером на военном аэродроме в Моздоке лучше не показываться. Не в том смысле, что опасно, а в том, что здесь ты никого не найдешь. Огромные расстояния между взлетной полосой и штабом по управлению полетами, а также полнейшее отсутствие связи делают безнадежными все пешие попытки узнать о самолетах на Москву, договориться о полете, а потом еще и поспеть к отлету. Пока договорился, пока нашел нужную тебе взлетную полосу (указателей нет никаких), пока дошел, самолет уже улетел. И все начинается заново.
В жуткую, пробирающую до костей метель мы вынырнули из ночи после пяти километров марша возле какого-то штаба. Военные такие люди, которые не нуждаются в поясняющих надписях. А если и пришпилят что-нибудь, то лишь в качестве издевки. Пишут, например, «Туалет». А ходят — в соседние кусты.
Табличка на дверях гласила: «Штаб в/ч 34693». Почему именно 34693? А не, скажем, 54098? Конечно, я знаю: если в номере пять цифр — это армейская часть, если четыре, то перед тобой внутренние войска. Но и только. Что же должны сказать эти цифры постороннему человеку, если они и самим-то военным ничего не говорят? «Штаб в/ч 34693» может оказаться штабом армейского свинарника, штабом авиаподразделения. Да чем угодно!
Пошли выяснять. Здание встретил гулкой пустотой и тусклыми лампами. Ну, триллер. На улице метель, в здании ни души. Хоть ложись и помирай.
Обмороженными руками я дергал запертые двери и в каком-то тупом оцепенении продвигался по коридору. Скоро двери кончились. Мы с фотографом поднялись на второй этаж. Та же гулкая пустота.
— Счастья добивается только упорный человек, — сказал я.
— Может, заорать? — предложил Шахов.
— А вдруг это штаб глухих военных?
Я снова начал дергать двери. О, чудо! Дверь открылась!
В сумраке ночной настольной лампы лежал на кушетке, заложив руки за голову, человек в летной форме. Он тупо смотрел в потолок. На стене, возле кушетки, висела огромных размеров карта мира. Человек будто замышлял глобальные стратегические воздушные операции.
Я поздоровался.
Военный встал и уселся за письменный стол.
— Вы кто? — спросил он буднично, словно давно поджидал, когда мы его обнаружим.
— Мы журналисты, нам бы в Москву улететь. Позарез надо. Мы только-только из Грозного, — на свет в очередной раз появились документы.
Военный повертел их в руках и задумчиво спросил:
— А меня-то вы как нашли?
Мы с Серегой переглянулись. Что ему ответить? Что мы его и не искали? Мы ведь даже не знаем ни кто он, ни что он может для нас сделать. Но, судя по его вопросу, мы попали куда надо.
— Да вот шли и нашли, — сказал я загадочно.
— Понятно, — ответил военный не менее загадочно. — Так, значит, в Москву?
Мы кивнули.
— А сами вы из Грозного?
— Сами мы из Москвы, ездили в Грозный в командировку, — я достал командировочное удостоверение.
Он и его повертел в руках.
— Кстати, моя машина у входа стоит? — спросил военный.
— Там вообще никакой машины нет.
— Вот мля! — возмутился военный. — Так когда вам надо в Москву?
Они тут каждую минуту, что ли, на Москву взлетают?
— Да хотелось бы уже сегодня. Военный заглянул в бумаги на столе:
— Вот сейчас будет взлетать «Скальпель». С четвертой.
Мы кивнули, делая вид, что отлично понимаем, о чем речь.
— Вам надо туда. Он вас наверняка сможет взять.
— А как мы туда попадем? — спросил Шахов.
Военный позвонил по телефону.
— Машина где моя? — спросил он в трубку. — Чтобы сию секунду была здесь! — Трубка упала на рычаг. — Сейчас вас подбросят. Ну и как там, в Грозном?
Через десять минут зашел водитель. Мы так и не выяснили, кто наш добродетель.
— Подбросишь ребят к «Скальпелю», поговори там с пилотами.
Мы попрощались с добрым дядей военным и поехали на аэродром.
«Уазик» домчал нас до «Скальпеля». Водила переговорил о чем-то с экипажем и укатил в ночь.
Мы подошли к боковому трапу. Позади машины, через откинутую рампу в большой спешке грузили раненых. Военные санитарки сновали туда-сюда с такой скоростью, точно с минуты на минуту все ждали появления боевиков.
— В Москву, значит? — спросил пилот.
— Да-да, — подтвердили мы радостно.
— Сами-то вы откуда?
— Из Москвы, журналисты. Ездили в Грозный.
Я уже начал уставать от этих бессмысленных разговоров.
— Оружие есть?
— Откуда? Мы гражданские люди!
— По-твоему, ВСЕМ гражданским не нужно оружие, что ли?
— Нам — нет, мы — журналисты.
Но все равно пришлось открывать рюкзаки и показывать, что мы честные люди.
Нас поставили в предбаннике у кабины пилотов и посоветовали крепче держаться при взлете.
Мы обрадовались до безумия. Даже не верилось, что уже через два часа я буду ехать в теплом метро.
После взлета Шахов откупорил бутылку водки и пригласил техника разделить с нами пиршество. Тот притащил сухой паек на закусь, и мы принялись разогревать окоченевшие конечности. Чуть погодя к нам присоединился летчик из кабины пилотов. Когда мы прикончили две бутылки водки, техник вытащил из заначки медицинский спирт. Навалились на него.
На душе полегчало. Все страхи и ужасы войны, голод и холод отступили. Словно отвалились от нас после взлета.
Мы пили, травили анекдоты, говорили о войне, о Грозном. Пилоты говорили, что раненых очень много. Каждый день самолеты развозят их по разным городам и госпиталям. График у пилотов очень напряженный, без продыху.
Разлили еще по одной.
— Ну, будем здравы, — сказал я.
Пилот к стакану не прикоснулся.
— А вы что же?
— Мне еще самолет сажать, — сказал он, поглядывая на часы. — А мы уже, считай, прилетели.
— Да-да! Конечно! — заголосили мы с Серегой. — Главное — самолет! Удачная посадка, так сказать!
Кто бы мог подумать, что два часа кряду мы спаивали нашего главного летчика.
Пилот зашел в кабину и сел за штурвал.
— А можно мне посмотреть из кабины? — попросил я.
— Валяй!
В кристально чистом воздухе самолет медленно наплывал на сверкающую огнями Москву.
Внизу отчетливо различались светофоры и снующие по проспектам машины. Горел под прожекторами Кремль. Кипела Тверская, кружилась в хороводе машин Лубянка.
Самолет сделал полукруг и стал снижаться в темноту военного аэродрома Чкаловский.
Я до сих пор не понимаю, как летчики могут работать в кромешной тьме.
Взлетная полоса стремительно приближалась. О том, что она есть, говорили только зажженные по кромкам огни. Саму бетонку засыпало толстым слоем снега. Ударил боковой ветер и начал сносить самолет в сторону. Летчик дернул штурвал. «Скальпель» снова нашел полосу. Машина стремительно снижалась. Новый удар поддых — и самолет отбрасывает в сторону. Пилот опять выруливает на полосу. Он крутил штурвалом, как велосипедист на кочках. Наконец машина прижалась к земле. С веселым стуком загремели по бетонке шасси. Самолет вырулил на стоянку. Началась разгрузка раненых.
Мы попрощались с пилотами и пошли ловить попутную машину.
Подъезжая к Москве, поймал себя на том, что постоянно кручу головой по сторонам. Словно боюсь обстрела или засады. Остро не хватало взрывов и стрельбы. Лязга гусениц под ногами и зарева на горизонте. Даже не верилось, что можно вот так запросто ехать вечером на машине и ничего не бояться.
Война и борьба за выживание очень быстро входят в подсознание. Вытравить из себя эти привычки я не могу уже который год.
Возле метро мы с Серегой взяли пива и встали в сторонке, чтобы договориться о встрече на завтра. Прохожие смотрели на нас, как на двух бомжей. Меня это повеселило. Наш вид в Грозном, наоборот, говорил о нашей респектабельности. Там ведь вообще все ходили в рванье. Выпив пива и обсудив насущные дела, мы разъехались.
Я шел темными дворами, смотрел на горящие окна и представлял себе, как я сейчас зайду в квартиру, как приму ванную, наемся до отвала, завалюсь в теплую постель и не буду ни о чем думать. Не буду думать о том, что сейчас в эту самую минуту гибнут люди, о том, что их трупы жрут бездомные собаки, не буду думать о тех умерших раненых в холодной палатке, о взорванных, растерзанных, пропавших без вести…
…Тут я почувствовал, как у меня по лицу текут слезы! Ни хрена себе! Я не собирался плакать, да и лицо у меня оставалось спокойным, но слезы катились безостановочно. Пришлось открыть припасенную бутылку пива и припасть к горлу. С веселыми бульками холодное пиво легко уходило внутрь. Это меня остудило. Я зачерпнул пригоршню снега и вытер лицо. Расплавленный снег сразу же прихватило морозцем.
Вот теперь я уже, наверное, точно приехал…
ЧАСТЬ II
Глава 24
Итак, «Блуждающие огни» в Чечню не приезжали. Зря только промотался там около месяца. Наше расследование и спасение Вики снова застопорилось.
— Ты просто супер поработал! — похвалил меня Колчин при встрече.
Он показал мне номера газет, где напечатаны мои репортажи из Грозного. Начальство по необъяснимым причинам решило все-таки кое-что опубликовать. Правда, самые острые моменты были ловко выправлены, а кое-где и вовсе обойдены. Меня эти газетные «виражи» уже не волновали. Перегорело.