Руководитель LHO Фред Рааб видит в эксперименте баланс между изяществом и грубой силой. Луч света мегаваттного лазера, отражаясь между зеркалами резонатора, являет собой источник опасности. Когда положение зеркал выходит за допустимые пределы, мегаваттный луч лазера сбрасывается на фотодиод, рассчитанный на поглощение только очень малой доли фотонов. И однажды фотодиод сожгли. После этого для его защиты были разработаны специальные створки из нержавеющей стали, которые моментально смыкаются в случае аварии. Но был случай, когда луч упал на металлические створки, подпалив и их. Расплавленный материал створок испарился внутрь вакуумного объема.
Очередной инцидент был связан с землетрясением в Китае, которое привело к раскачиванию одного из вторичных зеркал. При этом луч попал на стеклянные волокна и, как лазерный резак, расплавил их. После пары подобных случаев были разработаны и установлены сейсмические фиксаторы зеркал. Впрочем, обычно землетрясения, которые регистрируются по всему миру, приводят к менее катастрофическим последствиям.
Мы с Майком Лэндри облачаемся в чистые защитные костюмы, чтобы войти в LVEA и рассмотреть работающую установку вблизи. Все помещение большого ангара классифицируется как чистая комната класса 10 000, что означает верхний предел на количество пылинок, содержащихся в одном кубическом футе воздуха[27]. Для сравнения, в воздухе Нью-Йорка содержится в среднем около 35 миллионов загрязняющих частиц на кубический фут: микробов, пыли и разнообразных химических соединений. (При посещении лаборатории в Луизиане я прошла часовой инструктаж по правилам работы в чистом помещении, который включал в себя практические занятия с использованием хирургических перчаток, арахисового масла и флакона изопропилового спирта.) В помещении прохладно (пот – одно из загрязняющих веществ), а высота потолка примерно 30–40 футов[28]. Над нашими головами проходят рельсы, по которым перемещаются краны. Рельсы рассчитаны на 5 тонн – максимальный вес перемещаемых грузов. Все в ангаре носят каски.
Камеры интерферометра герметично отделены от тоннелей мощными задвижками – чтобы камеры могли быть доступны для обслуживания в условиях окружающей атмосферы без заполнения объема труб воздухом. Скопление камер, вид на которые открывается с высоты галерей и ведущих к ним лестниц, прозвали Пивным садом: оно и впрямь навевает мысли то ли о больших пивных кегах, то ли о подводной лодке Герберта Уэллса. Верхняя часть любой из камер может быть открыта, чтобы при помощи крана извлечь наружу всю ее начинку. После окончания работ камеры снова герметизируются, а воздух из них откачивается до уровня вакуума, поддерживаемого в трубах так, чтобы задвижки могли быть вновь открыты.
После двух месяцев работ по сборке узлов интерферометра специалисты открыли видоискатель на конечной станции обсерватории в Луизиане и обнаружили на внутренней стороне стекла живого пятисантиметрового паука. Насекомые создают проблемы для эксперимента. Так же, как и мыши. “Извини, приятель”, – сказал Майк, наступив на паука в маленькой комнате, где мы переодевались в чистые защитные костюмы. Несколько минут спустя, уже в самой лаборатории, старший экспериментатор, прервавшись на полуслове, сфокусировал взгляд чуть выше маски Майка и снял с пластиковой прокладки одного из наиболее прецизионных элементов детектора заблудившегося мотылька. Поднимая с пола хрупкие останки насекомого, Майк снова извиняется: “Так уж вышло, приятель”.
Трубы пронизывают стены лаборатории и уходят на несколько километров вдаль по засушливой местности. Между трубой и внутренней стеной цементного четырехкилометрового тоннеля, который соединяет LVEA с конечными станциями, есть небольшое пространство, позволяющее взрослому человеку пройти вдоль всей трубы. Но этого никто не делал – до тех пор, пока Рай Вайсс не обнаружил внутри тоннеля колонии мышей, ос, черных вдов (ядовитых пауков) и змей. Осы любят питаться черными вдовами, которых они помещают в шестиугольные гнезда своих сот, какое-то время держат там живыми под наркозом, а потом сжирают. Моча черной вдовы содержит соляную (хлористоводородную) кислоту, которая разъедает нержавеющую сталь труб. В некоторых местах на трубе и впрямь видны следы паучьей жизнедеятельности. По той же причине плавательные бассейны не изготавливают из нержавеющей стали: сталь в присутствии хлора коррозирует. Впрочем, проведя некоторые исследования, Рай констатировал, что “черные вдовы, конечно, заслуживают внимания, однако главными виновниками являются все-таки мыши”.
В Луизиане Рай прошел по всем туннелям ради того, чтобы обнаружить в трубе крошечную трещинку, размер которой не превышал одну тридцатую от толщины человеческого волоса. Я постоянно слышу разговоры про Рая. Рай недавно пробирался по туннелю. Рай нашел в трубе осколок стекла. Рай разорил осиное гнездо. Рай поймал мышь. Рай очистил тоннель от всякой нечисти. Сегодня Рай снова в тоннеле.
Рай разрешил мне присутствовать при проведении им измерений резонансных колебаний труб. Подъездная дорога должна быть расчищена от сухих растений перекати-поле. Высушенные кусты под действием ветра перекатываются по равнине, скапливаясь вдоль цементного тоннеля, подобно частичкам пыли на стене. Чтобы расчистить путь, сухие растения собирают и упаковывают в прямоугольные тюки, похожие на тюки сена, которые потом увозят и оставляют за периметром диорамы. Это несколько напоминает работу скульптора, который размещает в своей мастерской всяческие материалы: что-то в дальнейшем пригодится, а что-то нет. Мне эти растения нравятся как в первозданном виде, так и в виде прямоугольных тюков. Они помогают искусно созданной территории вписаться в естественный ландшафт.
Рай предупреждает: “Дайте знать, если запах покажется слишком неприятным. В Луизиане ситуация намного хуже. В прошлом году я заработал там грибковую пневмонию”. Воздух становится свежее, когда мы открываем несколько из четырнадцати входов в цементный тоннель, который защищает одно из плеч интерферометра. Запах не слишком противный, но вентиляция явно не помешает. “Я часто бываю в тоннеле”, – говорит Рай. Он уже много лет отвечает за состояние лучевых труб. Труба вибрирует. Рай стучит по ней, и она отзывается громким медленно затихающим гулом. По мере улучшения чувствительности эксперимента все эти низкочастотные колебания становятся заметны. Они присутствовали и прежде, но на них не обращали внимания, потому что чувствительность установки была недостаточно высока. Рай позволяет мне помочь ему в подготовке к измерениям – примерно так вы позволяете ребенку затянуть тиски или подержать кабель. Несмотря на то, что официально он на пенсии, Рай в свои 80 делает все, что в его силах, чтобы помочь проекту. Он занимается этим еще и потому, что иначе на эти работы пришлось бы отвлекаться кому-то из экспериментаторов. Рай хлопает по трубе, пинает ее ногой, бьет кулаком.
– Все это требует большого терпения, – говорю я, стыдясь очевидности своего заявления. – У вас оно есть? – Я явно осмелела.
– Нет, как нет его и у вас, – отвечает Рай.
– Почему вы так думаете?
– Но вы же то и дело заканчиваете за меня (фразу… – произносит он, впрочем, вполне миролюбиво.
Наверное, у меня такой огорченный вид, что Рай решает больше не заниматься критикой:
– Бросьте. Все в порядке.
Мы подсоединили несколько связанных вместе кабелей и закрепили на трубе небольшой прибор, а потом меня отправили в машину дожидаться, пока Рай проведет диагностические измерения собственных вибраций трубы. В салоне становилось все жарче, потому что я забыла открыть окошко, хотя Рай и предлагал мне это сделать, так что я потихоньку запекалась под солнцем пустыни. Однако любой шум мог помешать измерениям. Я представила себе лязг дверной ручки или хлопанье дверцы и решила покорно истекать потом в белесом мареве летнего дня.
Накануне нашего отъезда из Хэнфорда и в течение нескольких дней, что мы провели вместе, Рай вспоминал время, когда проект LIGO только зарождался. Он говорил о “Тройке” и о 1980-х. Структура управления проектом представлялась
безнадежной. Рон Древер был принципиально не способен делиться властью и полагаться на чужие суждения, в том числе и на суждения Рая. Но чтобы проект стал успешным, члены команды в Калтехе должны были действовать вместе, несмотря на нрав Рона. Рай говорит мне:
– Я решил тогда делать все ради того, чтобы продвигать проект. Видите ли, с Роном было очень трудно. В то время я питал к нему большое уважение, причем по многим причинам. Я начал лучше понимать его как ученого. Прояснил для себя, почему он думал не так, как думают другие или, к примеру, я. Он мыслил образами. И абсолютно не помнил, о чем думал накануне, так что принимать решения оказывалось попросту невозможно. Процесс его мышления можно было наблюдать. Он выстраивал логику решения того, какого размера должен быть луч лазера либо сколько должно быть зеркал – или. не знаю. чего угодно в интерферометре. И вот вы с ним это обсуждаете, приходите к единому мнению, возможно, он даже соглашается с тем, что его точка зрения неправильна – или хотя бы частично неправильна, – однако на следующее утро этот же разговор начинается заново, ровно с того же места. И вы с ним снова приходите к тому же выводу. И так продолжается день за днем, а решения нет как нет. И это была лишь одна из проблем.
Однажды Рон заявил [Кипу]: “Ты меня обманывал, когда приглашал сюда. Я думал, что получу это, и это, и это, а посмотри, в каком положении я оказался. Тут и этот жуткий Вайсс, и люди из МТИ, которые готовы меня сожрать!..” Ну, и еще в том же духе. Я знаю, что Кипу эти слова были ужасно неприятны, потому что ничего такого и близко не было. Просто Рон, как я думаю, не предполагал, что ему вообще придется с кем-то сотрудничать.
Древер снова разыгрывал из себя Моцарта, и Рай в мрачные минуты начинал сомневаться в собственных способностях, терзаемый мыслями о том, что судьба предназначила ему ро