Несколько по-другому вспоминает события того времени Рич Айзексон из Национального научного фонда. Он говорит, что рассматривались многие площадки: от территорий военных баз до частных землевладений, от пустынь до болот, а в географическом плане – от Юты и Калифорнии до Восточного побережья (со множеством мест между ними). Робби представил в ННФ список из более чем сотни возможных пар, представлявших собой комбинации едва ли не двадцати потенциальных площадок (и никаких указаний на приоритеты!). Директор Национального научного фонда, получив список, усадил совещаться два разных комитета, чтобы найти оптимальную комбинацию на основе сразу нескольких критериев: относительная ориентация двух детекторов, сейсмические факторы, стоимость и условия приобретения земли и иные существенные параметры. В конце концов, директор имел на это право. Айзексон отрицательно мотает головой и уверенно говорит: “Национальный научный фонд принимает решения, руководствуясь научными, а не политическими аргументами”.
Так или иначе, но Фогт нуждался в новом союзнике в Вашингтоне. Он обратился к своему лоббисту с просьбой устроить встречу с сенатором Джонстоном. Женщина предупредила: “будет сложно”. Так и оказалось. Робби уверен, что заполучить двадцатиминутную аудиенцию стоило ей немалых усилий. Однако Фогту удалось очаровать сенатора, и двадцать минут превратились в два часа. Сенатор Беннет Джонстон из штата Луизиана настолько заинтересовался космологией, что отменил несколько назначенных встреч и твердо пообещал, что обсерватория LIGO появится в Ливингстоне (она там и появилась – это нынешняя LLO). Расположившись прямо на полу, профессор Фогт и сенатор Джонстон рисовали пространственно-временные диаграммы рождения Вселенной. Им оставалось только зафиксировать такие мелкие детали, как выбор места эксперимента и выделение средств на его проведение. После двух лет трудной политической кампании Конгресс наконец одобрил выделение Калтеху двухсот миллионов долларов для строительства LIGO.
Фогт говорит мне: “Я считаю это своей заслугой. Мне удалось получить деньги. Это было тяжело, но, ей-богу, мы выиграли тот бой. это была победа. Мне нравится побеждать”.
Так LIGO неожиданно стала крупнейшим проектом за всю историю Калифорнийского технологического института (если не брать в расчет Лабораторию реактивного движения, которая может похвастаться таким грандиозным проектом, как “Вояджер”). Ученые Калтеха, сосредоточенные на собственных исследованиях, с наслаждением проводящие большую часть времени в своих лабораториях и совершенно не разбирающиеся в академической политике, впервые услышали аббревиатуру LIGO в качестве названия проекта, могущего принести двести миллионов долларов, которые должны были выделить для строительства первого поколения детекторов. Несмотря на то, что Кип упорно и методично стремился к тому, чтобы все в Калифорнийском технологическом институте знали о сути проекта, личная заинтересованность многих экспериментаторов в подготовке нового эксперимента объяснялась именно этой ошеломляющей величины суммой.
Все уже было готово к началу работ. Можно было затевать строительство (этого еще какое-то время не произойдет) лабораторий, в которых в следующие два десятилетия оживут сложные физические приборы и будет собрана, а затем разобрана и снова реанимирована физическая установка. Но все это случится лишь после увольнения Робби Фогта.
Робби знал: какой бы фантастически огромной ни казалась сумма в двести миллионов долларов, ее хватит только на создание самой установки. Теперь он мог, наконец, углубиться в работу над проектом в своем истинном стиле. Никакого администрирования, только коллектив единомышленников, только лучшие в мире ученые, готовые трудиться семь дней в неделю по шестнадцать часов.
На факультете бытует мнение, что Робби с его безудержной устремленностью решил подстегнуть исследования и для этого привлек к работе над проектом молодых научных сотрудников и свежих университетских выпускников-аспирантов. У новой команды был великодушный проницательный лидер. Настроение в рядах исследователей царило приподнятое, хотя и несколько тревожное. Научная жизнеспособность проекта была не бесспорной. Ученые, не входившие в команду Робби, относились к участникам проекта с подозрительностью и даже оказывали им противодействие; не исключено, что Робби использовал этот расплывчатый образ врага, чтобы сплотить своих людей, заставить их трудиться в стиле “сканк уоркс” (небольшая группа специалистов, хорошо финансируемая и изолированная от внешнего мира, чуть ли не в условиях секретности практически бесконтрольно занимается инновационными разработками). Стиль “сканк уоркс” не предполагает необходимости отчитываться перед внешним руководством, а в организационной структуре команды нет места традиционной иерархии.
В отделе перспективных разработок аэрокосмической и оборонной корпорации “Локхид Мартин” термин “сканк уоркс” имел слегка утопичный оттенок и ассоциировался с чем-то вроде непрерывно действующего инкубатора. В 1943-м в калифорнийском городе Бербанк “Локхид” примерно за полгода разработал первый американский реактивный истребитель Р-8о “Падающая звезда”. Команда его создателей работала под тентом цирка-шапито, где накапливались неприятные запахи, исходящие от расположенного по соседству завода пластмасс. Инженеры шутили, что так мог бы благоухать самогон из скунсов, который в популярном комиксе варили на фабрике Сконк Уоркс. Это название – после намеренной замены одной буквы – прижилось и стало своего рода псевдонимом для проекта “Локхида”.
Выбор такого стиля управления объяснялся архетипической ненавистью Робби к бюрократии. Неприятие административного контроля играло в его жизни очень важную роль. Именно из-за этого неприятия он зачастую и соглашался заняться административной деятельностью. Познакомившись с альтернативным кандидатом на предлагаемый ему пост, он думал: “Ну нет, только не этот!” – и скрепя сердце принимал предложение только ради того, чтобы спасти ситуацию. Он говорит: “Когда я занимал очередной кабинет, то всегда был заранее уверен в том, что кабинетом выше сидит какой-нибудь идиот и что моя работа самая важная.
И по мере продвижения по служебной лестнице я каждый раз убеждался, что так оно и было: на более высоком посту непременно оказывался идиот”. Тогда, чтобы справиться с этой бесконечно возникающей проблемой, Робби сказал себе, что над ним не должно быть никакого начальства и что даже ННФ ему не указ. Пускай предоставляет ему средства, но не лезет в его дела. Не должно быть никакой бюрократии, и ученые не должны ни перед кем, в том числе и перед Национальным научным фондом, отчитываться за принятые ими решения.
– Если власти захотят управлять мной, они для начала должны убедить меня, что их есть за что уважать. Если во власти бюрократы, то я их не уважаю, а если я их не уважаю, то и сотрудничать с ними не буду. Я никогда не сотрудничал с властями, и это доставляло мне множество неприятностей. Но одновременно я добивался внутреннего комфорта, а это именно то, что я ценю в жизни больше всего.
Робби объясняет: “Все, кто жил при фашистах, должны ненавидеть власти”.
Он с любовью описывает своего отца – саркастичного и прямодушного ученого, египтолога, ярого противника нацизма. А вот его мать была далека от политики. Получив в наследство фабрику своего отца, она занималась бизнесом. Тут Робби меняет тему:
– Кстати, я всегда судил о женщинах предвзято, всегда занимал их сторону, и это происходило из-за ощущения, что они не получили равные права с мужчинами, а не из-за того, что я этакий благородный рыцарь или, скажем, просто хороший человек. Моя мать управляла крупным промышленным предприятием только потому, что была единственной дочерью своего отца. И я восхищался моей мамой. Она была самой красивой женщиной на свете. Она была самой талантливой женщиной на свете. Она брала меня с собой на фабрику, вот так я это и понял. У меня было много преподавателей-женщин, которые мне очень нравились, так что да, я предвзято отношусь к “умным” женщинам.
– Недурное предубеждение, – хвалю его я.
Хранители архива Калтеха уже получили ключи от его кабинета и теперь собирали официальные рабочие документы. Посреди офиса стояли огромные баки, куда отправлялись бумаги – их ожидала то ли утилизация, то ли транспортировка, точно не знаю. Свидетельства существования Робби будут теперь лежать на архивных полках. Робби един во многих лицах: отец, маститый ученый, авторитетный руководитель научного коллектива. Угрюмый и устрашающий. Неистовый, но ранимый. Не признающий авторитаризма и ценящий преданность. Майским днем 1945 года он начал переписывать историю своей жизни, но эта история по-прежнему управляет им.
Он хочет, чтобы я поняла: многие немцы тоже страдали под властью нацистов.
– Немцы не были жертвами, как евреи, но их жизнь при нацистах была неописуемой. – Однако Робби все же пытается описать ее мне. – Нацисты прибегали к очень действенной мере, когда хотели отбить у человека всякое желание сопротивляться. Если они арестовывали мужчину, то вместе с ним забирали и его жену. – Дети политических заключенных отправлялись в кадетские школы, а затем их посылали на фронт. Четырнадцатилетний подросток мог командовать целым отрядом таких же, как он, детей. У ребенка было “его тело, которым он мог остановить пулю, и это все, что от него требовалось”. Никакой военной подготовки у этих детей не было. Их вооружали только кирками и лопатами. Когда в 1944 году началась высадка сил союзников и англичане прорвали немецкую оборону, “этой малышне” раздали базуки и винтовки и послали в бой. Не выжил никто. Когда Робби описывал эти зверства, на его лице ясно читались ненависть и глубоко укоренившееся презрение к властям. – На стороне правителей была сила, и они ею безжалостно пользовались.
Это лирическое отступление заканчивается так же неожиданно, как и началось. Настроение Робби резко, словно бы кто-то перевернул песочные часы, меняется. Он с силой хлопает по столу ладонью: