В случае если регистрация гравитационной волны будет подтверждена соответствующим ярким источником света в небе, доказательство существования гравитационных волн станет гораздо более убедительным. Скептики, подобные Острайкеру, могут потребовать предъявления такого совпадения перед тем, как признать свой проигрыш.
Молодые ученые снуют вокруг строящегося детектора, не без гордости ощущая себя частью большого научного эксперимента. В обеих обсерваториях уже завершена установка новых зеркал, лазеров и систем сейсмоизоляции. Следующий этап – это ввод в эксплуатацию, что означает интеграцию установленных подсистем в единый работающий инструмент. Интерферометр на LLO уже закрыт, и на днях будет также закрыт интерферометр на LHO. Работы по подготовке интерферометров к измерениям круглые сутки ведет небольшая команда людей, трудящихся посменно. Иногда я читаю записи в рабочем журнале. Одна из них, размещенная в 4:23 утра, надолго лишила меня сна: “Мы снова закрыли детектор на 40 секунд, и все сигналы показались более стабильными, чем в прошлую ночь”. Но случаются и неудачи: “Сегодня был особенно плохой день”. И еще, спустя пару ночей, в 5:24 утра: “Детектор удалось закрыть более чем на час. CARM контролируется цифровым REFL91 (смещение о часов). ASAIR 45Q контролирует DARM. Мощность возросла в 1100 раз при усилении за цикл в 33 W/BW… это значит, что видимость интерферометра составляет около 94 %”. Я заглядываю в глоссарий, чтобы разобраться в этих аббревиатурах, но главное мне ясно: интерферометр закрыт, и его чувствительность, хотя еще не достаточно высокая, уже вышла на приличный уровень.
На следующее утро журнал буквально испещрили поздравлениями и словами благодарности команде ученых, сумевшей добиться такого потрясающего успеха. Рай оставил запись: “Первый спектр шумов! Отличная работа”. Первоначальному LIGO потребовалось почти четыре года (прошедших с того момента, когда детектор был в первый раз закрыт) для достижения проектного значения чувствительности. Эти же работы по настройке усовершенствованного LIGO, кажется, продвигаются гораздо быстрее. По плану, о котором как раз велась речь сегодня вечером, понадобится еще шесть месяцев, чтобы вывести детектор на уровень чувствительности, необходимый для регистрации сигналов от гравитационных волн. Затем, в сентябре 2015 года, начнется первый сеанс набора данных, в течение которого машина будет закрыта на несколько недель. Целью этого сеанса станет измерение разницы в расстоянии между четырьмя километрами и четырьмя километрами плюс или минус одна десятитысячная размера протона. Нынешний директор LIGO Дэвид Рейце написал в журнале: “Фантастика! Сезон охоты за шумами объявляется открытым для всех!”
Большинство ученых, встречающихся в “Пещерке” на улице Фигероа, проводят львиную долю своего времени в диспетчерской и в LVEA. Они программируют системы управления экспериментом, тестируют зеркальные покрытия, паяют электрические схемы. Они приезжают в Калтех на некий оговоренный срок, чтобы поработать в эксперименте. Наши сегодняшние застольные речи довольно сумбурны. Все мы обычные люди – перекидываемся отрывистыми репликами, не слишком-то соблюдаем логику беседы, прыгаем с темы на тему, поддразниваем и подкалываем друг дружку, флиртуем, и время от времени используем жаргонные технические словечки.
Но вот выпиты последние капли вина. Мы выходим на пустую ночную улицу. Машем друг другу на прощание. Компания распадается: кто-то возвращается в свое обветшавшее жилище, кто-то идет в общежитие, кто-то к друзьям, у которых есть лишний диван. Но назавтра споры возобновятся. Я словно бы по-прежнему слышу шум бара, но звучит он сейчас подобно камертону. Этот звон в ушах, к счастью, отчетливо уловим лишь иногда, в полной тишине, когда наступает молчание и ты погружаешься в раздумья.
Глава 16В ожидании волн
Робби Фогт подытоживает:
– Они обязательно обнаружат гравитационные волны. В этом нет никаких сомнений, но это уже будет не мое открытие. Я узнаю о нем из газет.
Я ни о чем не жалею. Ни о чем. Раны затянулись. Для меня эта история осталась в прошлом. Теперь у меня новая работа. В сфере национальной безопасности. Но я не наемный работник. Я свободен. Я сам выбираю, чем мне заниматься. Я больше не государственный служащий. Когда я делаю доклад на совещании в Вашингтоне, я могу позволить себе сказать то, что ни адмиралы, ни генералы позволить себе не могут. Я могу говорить все, что думаю. И это чертовски потрясающая возможность для 85-летнего мужчины.
Калтех был моим домом. Он был тем местом, с которым меня многое связывало. Он был мне и семьей, и домом. Печально, что больше я не часть Калтеха. У меня было много неудач, но всякий раз рядом оказывался кто-то, кто помогал мне в сложных ситуациях. Когда меня уволили, то есть. когда мне пришлось уйти. или как это назвать. Мне было очень обидно. Это было ужасно. но в нужный момент нашлись люди, подставившие мне плечо. Каждый раз, когда в моей жизни намечались изменения, находился человек, проявлявший ко мне участие. В этом я везунчик.
Так сложилось, что я верю в ядерное разоружение, но, среди прочего, занимаюсь и ядерным оружием. Если когда-нибудь наша страна и мир в целом решат разоружаться, то я именно тот, кто в этом поможет. Мы были против распространения ядерного оружия. Я не сторонник нулевого решения. Я всегда говорил, что немного оружия надо все-таки оставить. Полностью избавиться от ядерного оружия никогда не удастся, потому что люди никогда не будут полностью доверять друг другу… Но если сократить его до нескольких десятков единиц, то людям не удастся с его помощью уничтожить Землю. Сейчас, имея четыре тысячи единиц ядерного вооружения, вы можете сделать планету непригодной для жизни, и я боюсь, что в мире найдутся сумасшедшие, которые могут начать ядерную войну. Но если у них не будет четырех тысяч единиц оружия, если у них останется только двадцать четыре, то они смогут уничтожить один город, а это еще не конец. Это очень плохо, но это не конец. С четырьмя же тысячами возможен конец жизни на Земле. Я хочу предотвратить это. Я наиболее эффективен в качестве эксперта. Все знают, что я выступаю против ядерного оружия. Я борюсь за то, во что верю.
За два месяца до этого Фогт отменил нашу встречу, сославшись на проблемы со здоровьем. До меня дошли слухи, что он был в Афганистане и его конвой попал в засаду. Он сделался мишенью из-за своих работ над ядерным оружием. Его ранили во время атаки, и он перенес несколько неудачных операций – кажется, в области позвоночника… может, осколок?
“Я обязан этой стране. Эта страна была благосклонна ко мне. Она была ко мне гораздо добрее, чем та, где я родился”.
Мы стоим возле корпуса LIGO и не спешим прощаться. Стоим, переминаемся с ноги на ногу. Из старых деревянных дверей один за другим выходят люди, косятся в нашу сторону. Мне машут в знак приветствия, но не говорят ни слова, потому что видят рядом со мной Фогта. Он-то как раз говорить хочет. Хочет рассказать о своей новой работе и о том, почему опасается за судьбу этой страны. Он не нуждается ни в моем одобрении, ни в моем согласии. Я не высказываюсь относительно разоружения или Афганистана. Мое мнение не играет сейчас никакой роли. Я просто слушаю. Я не проронила ни одного лишнего слова. К концу нашей многочасовой беседы я совершенно обессилела. И заметила, что вовсе не хочу возражать этому полному противоречий человеку. Даже не рассказала ему о своих политических предпочтениях, хотя у меня они не те, что у него. (Это для меня весьма необычно.) А также задалась бесполезным вопросом, не заинтересуется ли после этой встречи Агентство национальной безопасности моей электронной почтой.
Фогт еще пару лет оставался членом сообщества LIGO, хотя, возможно, и ощущал себя уже не у дел. Бэриш не возражал против его ухода. Он говорит сейчас: “Фогт просто не мог не быть лидером. Возможно, я бы тоже не смог”. Рай надеялся исправить положение. Он и три директора-преемника в знак признательности за ту роль, которую Фогт сыграл в сложный для проекта период, несколько раз пытались уговорить его возглавить работы в одной из обсерваторий.
Мы с Раем обедаем. Сидим вдвоем неподалеку от LHO в павильоне, где легко разместились бы шестеро. Рай рассказывает о своей последней встрече с Роном Древером. Бэриш, вступивший в должность директора проекта, тут же отменил запреты, касавшиеся Рона, и предложил ему присоединиться к работе в LIGO: Бэриш хотел рассеять атмосферу враждебности. Древер согласился, стал приходить на совещания, размышлять о вкладе, который могла бы внести в проект его собственная лаборатория. Но он в основном молчал, наблюдал за происходящим со стороны – словно бы сопровождал друзей во время прогулки.
На совещании научного сообщества LIGO, проходившем весной 2008 года в Пасадене, Рай заметил отсутствие Древера. Оказалось (и это обеспокоило Рая), что его давно никто не видел. Тогда Рай решил навестить Древера в его доме в Калтехе. Открыв дверь, он очутился среди куч книг и мятой одежды. Им все-таки удалось отыскать в этом хаосе крохотный закуток, где оба и устроились: Рон – в удобном кресле, Рай – на жестком стуле. Эти подробности имеют значение. Речь по обыкновению в основном шла о LIGO. Но потом Рай вслух заметил, что его шотландский коллега явно себя плохо чувствует. Спустя примерно час он опять спросил Рона о его здоровье. Тот, как будто впервые услышав этот вопрос, встревожился. Рай тоже разволновался.
Рон выглядел растерянным и забывчивым. Он, несмотря на уговоры Рая, отказался показываться врачу, посетовав, что врачи дорого обходятся. Рай сказал с грустью: “Парень остался в этой стране в одиночестве. Он так и не женился. Не завел друзей. Сидит один в своем захламленном доме. И на работу ему больше не выйти”.
Голдрайх рассказывает, при каких обстоятельствах он видел Рона Древера последний раз: “В конце концов мне пришлось посадить его на самолет и отправить к его брату. У него развилась деменция”. Голдрайх бормочет эту фразу еле слышно, то ли сожалея, что произнес ее, то ли горюя о самом этом факте. “Я купил ему билет и проводил в аэропорт Джона Кеннеди. Посадил на ближайший самолет. Это было очень печально”.