Участие небесных легионов в битве, как мы видели, было заявлено провидцами. Раймунд Ажильский здесь лишь наводит на мысль об этом; больше подробностей содержит письмо Бруно из Лукки, составленное в октябре 1098 года. Его автор описывает выход христианских войск вслед за выносом Священного Копья и Креста; однако как только христиане вступили в битву, перед ними чудесным образом возник белый стяг, а за ним появилось множество воинов, которые обратили в бегство турок. Никто не знал, откуда они взялись[470]. Тудебод и норманнский Аноним, в свою очередь, открыто сослались на прямое вмешательство святых воителей. Тудебод уже сообщал о нем, указывая на видение провансальского клирика; Аноним же в тот момент «забыл» упомянуть о нем. Однако на сей раз он «вспомнил» о видении, повествуя о битве, которой управлял Боэмунд:
«И вот на горах появились бесчисленные войска с белыми лошадьми и белыми знаменами. Наши, увидев это войско, не знали точно, что это и кто это. Но затем они узнали, что это подмога, посланная Христом, и предводительствовали ей святые Георгий, Меркурий и Деметрий. Эти слова правдивы, ибо многие из наших видели это»[471].
Это настойчивое указание на вмешательство небесных легионов, несомненно, не лишено политического умысла. В нем можно усмотреть своего рода наивысший всплеск чудесного; это ответ Боэмунда «на поле» сверхъестественных явлений, до сего времени игравших на руку его сопернику. Эта настойчивость поможет ему в 1106 году при вербовке воинов во Франции для крестового похода. Помимо того, указание подчеркивает, что победа была добыта силами ангельского воинства, посланного Богом на помощь своим, а также доблестью рыцарей Христа, воодушевленных этим вмешательством и «защищенных прежде всего крестным знамением»: стремительно атаковав турок, они обратили их в бегство и тут же бросились в погоню за ними, не соблаговолив даже захватить добычу в лагере противника.
С другой стороны, указание на помощь небесного воинства приобретает новый смысл. Конечно, Копье, найденное провидцем графа Тулузского, было знамением, посланным Богом для того, чтобы ободрить верующих, возвестив им о будущей победе. Но тогда это была лишь весть о ней. Ныне же, на поле битвы, от знамения перешли к его претворению, от благой вести — к откровению. И воплотили его в жизнь воины Боэмунда при помощи небесных легионов — именно они победили в битве. Священное Копье играло в ней лишь скромную, второстепенную, побочную роль. Вскоре о нем перестали говорить. Его подлинность была даже оспорена, как будет видно далее, лагерем норманнов.
Милостью Божьей крестоносцы победили, однако все ставки, если можно так выразиться, оказались в руках Боэмунда. Свидетельством тому служит поступок эмира, оборонявшего цитадель: признав свое поражение, он пожелал сдаться и попросил, чтобы ему в качестве знака защиты принесли франкские знамена. Граф Сен-Жильский, остававшийся в городе, велел принести ему свой стяг. Норманны возмутились — ведь эмир должен сдаться Боэмунду и только ему. Эпизод, рассказанный Анонимом, не потерял ни остроты, ни значимости произошедшего:
«Граф Сен-Жильский, который стоял у цитадели, приказал принести ему графское знамя. Эмир принял его и с тщанием поднял на башне. Лангобарды, стоявшие там, тотчас сказали: «Это знамя не Боэмунда». Эмир спросил: «А чье же оно?» Они ответили: «Графа Сен-Жильского». Он подошел и, сняв знамя, вернул его графу. Но в тот самый час прибыл достопочтенный муж Боэмунд и дал ему свое знамя»[472].
Это была капитуляция в правильной и надлежащей форме. Далее Боэмунд, как главный предводитель армий, заключил с эмиром договор, закрепивший победу христианства: «язычники», желающие обратиться в христианскую веру, могут остаться на этой земле вместе с эмиром, который вскоре принял крещение. Другим придется вернуться в свои края. Что касается Боэмунда, он завладел цитаделью, разместив в ней свой гарнизон. Автор «Истории священной войны», хорошо знавший все, что касалось Южной Италии, добавил уточнение, которое не приведено ни в одном из источников: впоследствии Боэмунд велел доставить по морю в церковь Святого Николая в Бари добытый в битве шатер атабека[473].
Раймунд Сен-Жильский в тот момент оказался не просто тяжело болен: его оттеснили на второй план. В победе над Антиохией именно он оказался проигравшей стороной.
14. Борьба за Антиохию
Участь крестового похода решалась в Антиохии дважды — как и «карьера» Боэмунда, благодаря сыгранной им роли. То значимое место, которое занимают события, произошедшие в Антиохии, в источниках о крестовом походе, в целом, и в «Деяниях франков», в частности, лишь подтверждают подобное утверждение[474].
Боэмунд осознавал это в полной мере, а после победы, одержанной над армиями Кербоги, его точку зрения разделили и другие предводители. За исключением одного человека: Раймунда Сен-Жильского. Последний завидовал возрастающей репутации норманна. Он был крайне недоволен тем, что Боэмунду удалось захватить и город, и цитадель при помощи своей дипломатии, а также затмить своей победой в сражении славу, которую стяжал сам Раймунд благодаря открытию Священного Копья. Весь следующий год (с июня 1098 по май 1099 года) был отдан во власть двух конкурировавших между собой раздоров. С одной стороны, соперничали Боэмунд и Раймунд. С другой стороны, возникла напряженность между предводителями, которые стремились выиграть время и основать собственные сеньории, и «простонародьем», желавшим как можно скорее продолжить паломничество в Иерусалим.
Третьего июля 1098 года на совете в Антиохийском соборе предводители решили не отправляться в Иерусалим в самый разгар лета по бесплодным вражеским землям. Такое заключение одобрили все, включая руководителей более низкого уровня, почти лишенных сил. Все — но не «беднота», не паломники, которые, будучи привычными к невзгодам и лишениям, стремились к своей цели, Иерусалиму, движимые безотчетной верой и эсхатологическими ожиданиями, чью силу сегодня с трудом можно представить. Отправление было назначено на 1 ноября — время, остававшееся до похода, позволило бы, как полагали предводители, разрешить текущие конфликты и вопросы, возникшие по поводу Антиохии. В ожидании этой даты вожди удалились «каждый в свои пределы», то есть в завоеванные их людьми крепости[475].
В этом переплетении конфликтов и столкновении интересов успех все чаще сопутствовал Боэмунду, тогда как Раймунд, напротив, ужесточая свою позицию до крайности, совершал оплошность за оплошностью, понемногу лишаясь поддержки князей и особенно бедноты, в том числе и людей в своей армии. Даже его собственный «ясновидец» нанес ему урон, побудив Раймунда, ссылаясь на свои видения, отправиться в Иерусалим с риском оставить Антиохию своему сопернику.
Вопрос о передаче Антиохии подняли на следующий же день после победы над Кербогой. Раймунду Тулузскому, как видно, не удалось заставить передать ему цитадель, но он сохранил контроль над дворцом Яги-Сиана и воротами моста. Альберт Ахенский, наиболее беспристрастный из хронистов, касавшихся конфликта Боэмунда и Раймунда, признавал, что предводители крестоносцев и прелаты провозгласили норманна «владыкой и защитником города», поскольку он сыграл главную роль в его захвате и обороне[476]. «Боэмунд тотчас же взял в городе власть и управление, устроив свою резиденцию и покои для своих стражников в цитадели, на самом верху горы»[477]. Но Раймунд Тулузский, «вечно снедаемый жаждой стяжательства», захватил укрепленные ворота «Железного Моста», служившие выходом к гавани Святого Симеона, и расположил там свой гарнизон; он же потребовал, чтобы эта часть города была подчинена его власти. Тот же хронист подчеркивает, что другие предводители не требовали ни управления, ни власти над городом, так как они не внесли в его захват существенного вклада и, сверх того, не хотели нарушить присягу, данную Алексею. Присягу, которую, напомним, принес Боэмунд, но от которой старательно воздержался Раймунд. Напряженность между этими двумя людьми грозила перерасти в открытый конфликт.
В попытке их примирить предводители крестоносцев, собравшись на совете в начале июля, решили отправить посольство басилевсу. Тудебоду о нем ничего не известно. Норманнский Аноним упоминает о нем вкратце: по его словам, предводители «послали знатнейшего воина Гуго Великого к императору в Константинополь, с тем, чтобы тот явился принять город, выполнив договоренные обязательства в отношении их. Гуго отправился и больше не возвращался»[478]. Умысел понятен: Боэмунд, не нарушая своих клятв, отдал бы город Алексею, если бы тот явился и выполнил свои обязательства. Но басилевс не сделал ни того, ни другого. Следовательно, норманн является законным хозяином Антиохии. Любопытно, что Раймунд Ажильский тоже обходит молчанием эпизод о посольстве, которое, однако, могло быть отправлено по инициативе его «покровителя» Раймунда Тулузского, который с этого момента начал выступать в роли борца за права Алексея против Боэмунда.
Молчание хрониста, возможно, объясняется содержанием послания, доверенного Гуго Великому и Балдуину де Эно. Последний нашел свою смерть в дороге, убитый сарацинами в Вифинии. Гуго же прибыл в Константинополь 25 июля. Будучи принят басилевсом, он подтвердил, что город взят, а над войсками Кербоги одержана победа; впрочем, император уже был предупрежден греками