— Настоящие мастера не затапливают новую печку, пока не просохнет! — с явной издевкой заговорил Охрим. — Ну да этому тебя не успели обучить. Садись, выкладывай: из какого отряда, с каким заданием.
Я стоял посреди комнаты с видом ничего не понимающего человека. И уже хотел было сказать привычное: «Кажить дужче, бо я тугый на вухо!» — как дядько Охрим опередил меня:
— Слух у вас лучше моего. Это заметил еще Иван. И ни к чему играть комедию, — выложив на стол пистолет, Охрим предложил мне сесть с другой стороны стола.
За окном уже стемнело. И я, как в зеркале, увидел Федю в оконном стекле. Тот сидел возле корыта ни живой ни мертвый. Глаза расширились, рот приоткрылся в немом вопросе. Мне стало его жалко, и я хотел было сказать, мол, отпустите мальчишку. Но что-то удержало меня.
Еще с той минуты, когда Савка сообщил о трех партизанах, мне в голову закралась мысль, а не убежал ли тот печник и не оказался ли он подосланным к нам, как я вот сюда. Тогда нашим ничего не оставалось делать, как послать в разведку ребят, чтобы как-то предупредили меня.
Думаю, гадаю, что делать. И вдруг автоматчик встает со скамейки и подходит к столу.
— Охрим Савостьянович, дозвольте я его заставлю заговорить. Раз-два суну в зубы, и…
— То потом, — властным жестом отстранил его Охрим. — Сперва попробуем по-хорошему. Вот скажите, товарищ, как там вас величать, кто вас послал: Мацура или вы из другого отряда?
Скрипнула дверь, и я увидел в своем «зеркале», как Федя выскочил из дома.
Бандит с автоматом тоже услышал и бросился следом. Но Охрим зло рявкнул:
— Сядь! Ты на посту!
— Так он же в Вербное побежит, — растерянно сказал автоматчик. — Он же все тут слышал. К самому Мацуре побежит!
— Вот это мне и важно знать, куда он побежит, — спокойно заметил Охрим. — Куда он побежит, значит, оттуда и этот мастер. Садись, не танцуй. За хлопцем в четыре глаза следят. Речку он не перескочит. Все продумано.
— То вы умеете, батько Охрим. Иначе не были б вы нашим славным атаманом, — с явным подхалимажем сказал автоматчик и успокоенно сел.
Мелькнувшая было у меня надежда на спасение, когда Федя убежал, теперь погасла, как спичка на ветру.
— С приходящими, — Охрим кивнул на меня, — просто. К ногтю, и все. А со своими труднее. Всех не распознаешь. Но таких, как этот звереныш, надо топить, как слепых щенят.
Где-то в лесу послышались выстрелы. Сперва из пистолета, потом автоматная очередь.
У меня опять встрепенулась надежда. Может, наши столкнулись с бандой?
А дядько Охрим растворил окно и выругался.
— Расстреляю сукиного сына, если упустил мальчишку! Своими руками задушу! — оторвавшись от окна, он грузно встал и кивнул своему сподручному.
За спиной у меня послышались шаги, и тут же на голову обрушился удар, от которого все сразу потемнело, и я куда-то провалился.
Как только Федя понял, что печник — партизан и его Охрим уже не выпустит, он решил во что бы то ни стало сообщить об этом партизанам. В Волчищах все знали, что за речкой в Вербном стоит большой партизанский отряд, которым командует Мацура. Везде были развешаны приказы коменданта, в которых за голову Мацуры фашисты обещали сто тысяч марок.
Федя догадывался, что возле дома Охрима может дежурить кто-нибудь из его банды. Поэтому, выскочив из сеней, он не побежал прямо в Вербное. А спокойно, будто его отпустил хозяин, направился домой. Решил заодно предупредить мать, чтоб на время ушла с ребятами из дому. Но только отошел от дома Охрима, сразу же заметил, что за ним кто-то идет. Остановился за углом и, выждав, пока Савка пройдет дальше по направлению к его дому, юркнул в лес. «Предупредить маму не удастся. Зато от погони уйду. А партизаны потом выручат и своего и маму», — подумал Федя, углубляясь в густой смешанный лес. В лесу его сразу охватила тьма, будто стояла уже глубокая ночь. Но он знал этот лес, как свой двор. И быстро выскочил к большой поляне. Надо было пересечь поляну, там дорога на Вербное. Но он ее обежал по лесной опушке. Уверенный, что ушел от погони, он круто повернул к дороге на Вербное. Теперь на пути его к Припяти оставалось только одно препятствие — заболоченная речушка-старица, через которую обычно пробирались по кладке из жердочки. И тут-то Федя увидел своего преследователя, бегущего тоже к этой единственной переправе. Федя был ближе к кладке. Но Савка здоровее. Два его шага больше, чем Фединых три. И все же Федя первым подбежал к кладке. Обычно люди ходили по этим бревнышкам, наполовину засосанным болотной трясиной, с помощью палок с рогатульками на конце, чтобы опираться. Но Феде было не впервой проноситься по жердочке безо всякой опоры. И сейчас он перемахнул по ней, не покачнувшись. Но, очутившись на другом берегу трясины, он оглянулся и увидел, что к Савке еще кто-то бежит на помощь. Савка ему что-то кричит и рукой машет. Решение, как спастись от дальнейшей погони, пришло мгновенно, и Федя вернулся к жердочке, поднял свой конец и, подавшись вправо, изо всех сил сбросил его в болотину. Толстый конец жердочки оставался на своем месте, но тонкий теперь лежал наискось метрах в двух от берега. Пробраться по жердочке на этот берег теперь невозможно.
Федя бросился в кустарник. Но вслед ему раздался выстрел из пистолета. Потом второй, третий. Федя увидел впереди глубокую канаву, вырытую перед войной для осушения болота. Бросился к этой канаве, но уже в двух прыжках от нее послышалась автоматная очередь. Кубарем свалился в канаву. Понимая, что спастись можно только бегством, он изо всех сил бежал по колени в воде, заполнившей канаву. Закусив губу, чтобы не закричать, и чувствуя, что из глаз текут слезы от страха, он все дальше убегал от того места, где все еще строчили из автомата. Наконец канава кончилась. Немного пробежал по кустарнику. И вот она, речка! Не раздеваясь, Федя бултыхнулся в воду.
Переплывал он речку здесь не один раз. А одежда на нем не тяжелая. К тому же босиком. Главное, чтобы Савка его не догнал…
Со стороны Вербного вдруг послышался ободряющий окрик:
— Держись! Посылаю лодку!
И тотчас от того берега отчалила лодка с двумя гребцами.
— Держись, Гаврюха! — слышалось уже с лодки.
«Они принимают меня за кого-то другого», — понял Федя и вдруг вспомнил, что печник назвался Гавриилом.
— Скорей! — нашел в себе силы крикнуть Федя, думая в этот момент о печнике, над которым нависла смертельная опасность.
Лодка подлетела, и сильные руки выхватили Федю из воды…
Очнулся я утром в той же комнате. Но теперь на месте дядьки Охрима за столом сидели командир и комиссар, а на скамье — другие партизаны нашего отряда. В голове у меня звенело, в глазах вдруг замелькали огоньки, и все снова погрузилось во тьму.
— А Федя? Где Федя? — крикнул я, боясь, что снова потеряю сознание и ничего не узнаю о своем юном друге.
— Жив, Гаврюха? — ответил всегда веселый голос моего командира. — Твой Федя молодец, крепыш.
— Давай скорей приходи в норму да будешь приказ писать на двоих, — в тон командиру заговорил комиссар. — Обоих представим к награде за разоблачение главаря банды.
— Если бы не Федя, ничего бы не узнали и обо мне, не только о главаре, — ответил я, снова впадая в забытье.
Прошло столько лет, а я все еще не могу себе простить той оплошности с кирпичом. Как прав был отец, когда твердил: «В жизни всякое дело может пригодиться!»
ДВЕНАДЦАТИЛЕТНИЙ ГЕНЕРАЛ
Командиру партизанского отряда «Смерть фашизму» доложили, что в соседнем районе появился советский генерал.
— Генерал? — удивился командир и строго посмотрел на связного, стоявшего навытяжку у порога землянки.
— Так точно, товарищ командир, самый настоящий советский генерал! — повторил свое донесение связной, паренек боевой и сообразительный. — В деревнях только о нем и говорят.
И связной подробно изложил все, что знал об этом деле.
Появился тот генерал со своей огромной армией и сразу стал наводить страх на оккупантов, которые бесчинствовали по деревням и селам.
В одной деревне захватчики собрали хлеб, все под метлу выгребли. Уложили на брички. Целый обоз получился. Ну и перед дальней дорогой решили попировать: набрали курочек, яиц, сала и сидят себе объедаются.
Вдруг выстрел… Фашист, охранявший обоз, свалился с брички, словно куль с мукой. Остальные — за винтовки и к возам. А там на первой повозке уже фанерка приколота:
«Бей фашистов!
Не давай им ни хлеба, ни мяса!
Генерал Заруба».
Из-за дома, в котором только что пировали враги, ударил автомат.
Фашисты кинулись к задним повозкам, а им наперерез автоматная очередь уже с другой стороны. Они решили, что окружены, побросали награбленное и на одной бричке удрали из села.
И так везде: только гитлеровские грабители появятся в селе, автоматчики генерала Зарубы тут как тут.
Партизанский командир выслушал связного, недоверчиво улыбнулся, мол, все это немножко смахивает на легенду. И все-таки решил проверить сообщение.
Сам он был человеком не робкого десятка, из пограничников. Да и ребята в отряде на подбор, умели «нагонять дичи» на захватчиков. То пустят под откос поезд с эсэсовцами или боеприпасами, то забросают гранатами комендатуру, то подорвут мост, по которому проходят танки. Храбрые подобрались ребята в отряде «Смерть фашизму» и неугомонные — ни днем ни ночью не давали покоя фашистам. Они и песню пели, похожую на их жизнь:
Партизанское дело такое —
И во сне не бросаешь ружья,
И себе ни минуты покоя,
И врагу ни минуты житья.
Но мало их было в отряде, всего только тридцать человек. А у генерала конечно же тысячи.
Собрал командир своих товарищей, рассказал о донесении связного и говорит:
— Если все, что сообщил связной, правда, то нам прямой смысл податься к генералу.
— Конечно, большой силой воевать лучше, чем маленькой, — согласился комиссар. — Но главное, что у него наверняка знамя есть. А уж это каждый знает, что под знаменем воевать совсем другое дело.