[128]. В понимании Докинза наиболее удовлетворительное обоснование эволюционного процесса формулируется в генетических категориях. Изменения, необходимые для эволюционного развития, происходят очень медленно. Продолжительность жизни отдельного организма или группы организмов по сравнению со временем, необходимым для эволюционных изменений, очень мала. Для этого требуются стабильные и очень долгоживущие единицы передачи наследственной информации, и лишь гены подпадают под это условие. Как отмечал Ричард Александер, «гены являются наиболее стойкими из всех единиц жизни, а следовательно, по всем параметрам они являются наиболее вероятными единицами отбора»[129]. Таким образом, для Докинза эволюция – это борьба генов за собственное воспроизводство.
«[Ген] никогда не стареет. Он с равной вероятностью может умереть в возрасте как миллиона, так и всего ста лет. Он перепрыгивает из одного тела в другое, манипулируя ими на свой лад и в собственных целях, покидая эти смертные тела одно за другим, прежде чем они состарятся и умрут. Гены бессмертны. Или, скорее, их определяют как генетические сущности, почти заслуживающие такого эпитета»[130].
В то время как отдельные молекулы ДНК могут жить немногим более нескольких месяцев, их способность к самовоспроизведению означает, что любая конкретная молекула ДНК «может теоретически продолжать существование в виде копии самой себя в течение 100 миллионов лет»[131]. Напротив, отдельные организмы или группы организмов недолговечны и не соответствуют временному масштабу, необходимому для закрепления изменений, медленно накапливающихся в течение длительных периодов времени. «С генетической точки зрения индивидуумы и группы подобны тучам на небе или пыльным бурям в пустыне. Это временные агрегации или федерации. Они не остаются стабильными в эволюционном масштабе времени»[132]. По утверждению Докинза, лишь гены обладают достаточным постоянством для того, чтобы функционировать как единицы отбора. Организмы и их фенотипы[133] – лишь временные проявления или воплощения чего-то более фундаментального; таким образом, все зависит от генов.
Во втором издании «Эгоистичного гена» Докинз признает, что схожая идея неявно присутствует в работах Рональда А. Фишера[134][135]. Мой опыт прочтения классической «Генетической теории естественного отбора» Фишера (1930) говорит о том, что вышеуказанная идея присутствует там явно. Это видно по следующей цитате: «каждый ген постоянно стремится создать генетические условия[136], благоприятные для собственного выживания, так что рост численности [популяции] под влиянием любых причин будет, в свою очередь, благоприятно влиять и на его селективные преимущества»[137]. Так как же возникают генетические изменения? Нет ли здесь, на первый взгляд, очевидного и фатального противоречия между «высокой точностью копирования» репликаторов, на которой делает упор Докинз, и возникновением изменений? Если репликаторы передают цифровую информацию настолько точно, каким образом будут происходить изменения? Должно быть, точность передачи указывает на статическую, а не динамическую ситуацию?
Это важный и, как может показаться, трудный вопрос. Действительно, некоторые виды организмов претерпели относительно небольшие изменения за огромные периоды времени. Например, устрицы и деревья гинкго, по всей видимости, за последние 150 миллионов лет изменились относительно мало[138]. И все же изменения происходят, и «мутации» являются «сырьем для эволюции»[139]. В своей книге «Случай и необходимость» (1971) нобелевский лауреат француз Жак Моно (1910–1976) изложил основные общепризнанные положения молекулярной биологии. Он отметил, что генетические мутации можно наблюдать и в лабораторных условиях. Редкие, спонтанные мутации наблюдаются как в популяциях дрозофил, так и у других модельных организмов. Иные мутации могут быть вызваны случайным образом с помощью мутагенов, таких как определенные химические вещества или радиация. Подобные мутации со временем могут возникать и в самой природе – случайно, непредсказуемо, по самым разным причинам. Но как только эти (обычно небольшие) изменения «включаются в структуру ДНК, случайность – по существу непредсказуемая, потому что всегда единичная – начинает механически и предсказуемо воспроизводиться и транслироваться далее»[140]. Далее результаты этих генетических мутаций передаются через эволюционный процесс, который действует как «фильтр», определяя, выживут ли эти мутации вместе с содержащими их геномами или нет. Большинство из них не выживет. «Самореплицирующаяся система отнюдь не способна устранять микроскопические изменения, которым неизбежно подвергается; она умеет лишь фиксировать их и предлагать (почти всегда напрасно) телеономическому фильтру[141], который в конечном счете оценивает их эффективность в процессе естественного отбора»[142].
Докинз не поддерживает тенденцию Моно приписывать решающую роль «слепому случаю». Признавая, что многие действительно считают дарвинизм «теорией случая», Докинз настаивал на том, что такой подход искажает реальную ситуацию. «В дарвиновском рецепте используется лишь крупинка случайности, а основной ингредиент – это накапливающий отбор, который по сути своей неслучаен»[143]. Эволюцию, таким образом, можно рассматривать как результат неслучайного выживания случайно изменяющихся репликаторов, причем акцент делается на регулярности отбора, а не на случайности вариаций. Случайные изменения в ДНК порождают новые организмы, которые размножаются и подвергаются давлению естественного отбора. Таким образом, «суть дарвинизма» можно определить как «минимальную теорию, согласно которой эволюция ведет в неслучайных адаптивных направлениях неслучайное выживание небольших случайных наследственных изменений»[144].
А как насчет отдельных организмов или групп? Торопливое чтение Докинза может навести на мысль, что эволюцию он воспринимает в чисто молекулярных терминах, как молчаливую и невидимую конкуренция между генами, однако вскоре становится ясно, что ему удается избежать этой несуразности. Для организма, являющегося «транспортным средством» для передачи генов, способность выживать и размножаться приобретает огромное значение. Процесс отбора – это не конкуренция между генами как таковыми, такое попросту невозможно. Отбор происходит на уровне посредников – «транспортных средств», которые содержат в себе гены и воплощают их в жизнь. «Обезьяна служит машиной для сохранения генов на деревьях, рыба – для сохранения их в воде. Существует даже маленький червячок, сохраняющий гены в кружочках, подставляемых в Германии под кружки с пивом»[145]. Эти «машины выживания генов» воспроизводят свои гены и умирают. Таким образом, выживают гены, а не их транспортные средства.
Тела обеспечивают «то, что требуется для размножения генов», и поэтому их можно рассматривать как «машины размножения генов». Это различие может быть выражено через противопоставление репликаторов и носителей, то есть небольших наследственных единиц (генов) и существ более высокого уровня организации (организмы либо группы родственных организмов), которые передают эти гены дальше в процессе эволюции[146].
В «Эгоистичном гене» Докинз предложил то, что можно было бы назвать «этологией гена», сместившей акцент с отдельных животных или групп животных как единиц эволюции на сами гены (хотя в действительности неверно говорить о «действиях» или «поведении» генов). «Взгляд на мир глазами гена» делает из индивидуального организма «машину выживания», «пассивное вместилище» или «колонию генов». Докинз подчеркивает, что это не означает отсутствия у таких организмов собственной индивидуальности. Индивидуальные особенности организма детерминированы генетически и, следовательно, влияют на то, будет ли эта линия генов успешной или нет. Мы должны «как следует усвоить аксиому, что это организм инструмент для ДНК, а не наоборот»[147]. Таким образом, эволюция происходит тогда, когда генетически обусловленные черты передаются следующему поколению.
Так что же такое ген? Здесь мы сталкиваемся с рядом общепризнанных трудностей. Этот термин может быть определен или визуализирован совершенно по-разному[148]. Как справедливо отмечает Докинз, «ген» молекулярного биолога – это не то же самое, что «ген» эволюциониста, разделяющего геноцентричный подход[149]. В первом случае термин «ген» относится к кодирующей белок молекуле ДНК определенной длины, во втором случае – к нити ДНК, которая проходит мейоз неповрежденной. В своей классической работе Сеймур Бензер предложил, по существу, молекулярное определение понятия «ген»[150], в котором он попытался преодолеть разрыв между классическим представлением о гене как неделимой единице наследственной информации и недавно открытой физической структурой ДНК, показавшей, что молекулярная основа наследственности заключается в последовательности нуклеотидов. Докинз в курсе этой тра