Учитывая этот общий момент, давайте рассмотрим некоторые более конкретные критические замечания.
Некоторые выражают озабоченность по поводу отсутствия в «Эгоистичном гене» строгого математического анализа. Одной из сильных сторон работ более ранних эволюционных теоретиков, таких как Фишер и Холдейн, была математическая демонстрация того, как мутации возникают и распространяются в популяции через естественный отбор. Почему Докинз не предложил такого обоснования своей модели? Отчасти ответ заключается в том, что «Эгоистичный ген» является научно-популярной работой, предполагаемая аудитория которой может не осилить такие детали[202]. Однако подход Докинза вполне возможно перевести на язык математики, используя теорию оптимизации для изучения гена в роли «агента, стремящегося максимизировать свою приспособленность»[203].
Другой момент касается эпистемологического статуса геноцентричного подхода. Мы уже отмечали опасения насчет того, действительно ли гены можно называть эгоистичными[204] и стоит ли говорить об их намерениях[205], однако в первую очередь выделим сложности с определением понятия «ген»[206]. Плюс к этому все еще существует некоторая путаница относительно того, что же отстаивает Докинз: «эмпирический тезис о том, как происходила эволюция» или же «особый эвристический прием, который позволяет по-новому на нее взглянуть»?[207] Геноцентричный подход имеет дело с самим процессом или же скорее задает ракурс, с которого мы смотрим? Очень полезно различать процесс «генетического отбора» и взгляд с позиции гена[208], ведь проблемы начинают возникать именно тогда, когда эти понятия смешиваются или объединяются. Биологу легко работать с множеством точек зрения, однако множество процессов – это нечто совершенно иное.
Геноцентричный подход может предложить полезный взгляд на события, не обязательно вызванные генетическим отбором[209]. Например, Кеннет Уотерс утверждает, что генетическая перспектива может быть использована для осмысления явлений, которые поддаются интерпретации на основе существенно иной модели: «То, что сторонникам более традиционных взглядов представляется как многоуровневый процесс отбора (например, в случае t-аллеля), генетические селекционисты вроде Уильямса видят как несколько процессов отбора, осуществляемых на одном и том же уровне в различном генетическом окружении[210][211]. Взгляд с позиции гена способен охватить данные, которые, по мнению других, лучше объясняются теорией «группового отбора»[212]. Защитники этого подхода, таким образом, утверждают, что во многих случаях есть множество одинаково адекватных описаний эволюционных событий, одно из которых всегда будет оперировать генетическими категориями[213]. Моя собственная озабоченность по поводу этой плюралистической перспективы заключается в том, что она, как мне кажется, делает невозможной прямую эмпирическую проверку.
Идея «эгоистичного гена» может и дальше жить в массовой культуре, где она стала для некоторых чем-то вроде догмы. Большинство же исследователей в настоящее время утверждают необходимость интегративного, многоуровневого подхода к эволюционной теории, в котором гены и многие другие наследуемые компоненты организмов рассматриваются как сеть взаимодействий. Возможно, как это ни парадоксально, безжалостная конкуренция ведет к сотрудничеству. В целом, взгляд Докинза с позиции гена остается полезен эвристически, как способ рассмотрения сложностей эволюционного процесса. Тем не менее он все чаще рассматривается как один из подходов среди прочих, а не как определяющая модель, способная объяснить всю эволюцию.
Пока что мы очертили контуры «дарвинистского» подхода, отстаиваемого Докинзом. Но каковы его следствия? Какое он может иметь значение для нашего более широкого взгляда на реальность, включая ту область человеческой жизни и мысли, которую обыкновенно, хотя и в чем-то ошибочно, называют «религией»? В главе 4 мы рассмотрим некоторые особенности дарвинистского взгляда на реальность, разработанного и так умело изложенного Докинзом, а также рассмотрим, какие выводы о религии, по его мнению, можно отсюда сделать. Для исследования этого важного вопроса рассмотрим одну из самых значительных работ Докинза – «Слепой часовщик», в которой он открыто поднимает эти вопросы. Однако прежде обсудим более общий вопрос, который лежит в основе рассуждений Докинза в этой книге. Откуда берутся научные утверждения? И каковы последствия этого для религии?
Глава 3Слепая вера?
Факты, доказательства и рационализм в науке и религии
Одна из центральных проблем человеческого познания – необходимость отличать простое мнение от собственно знания. Как отличить обоснованное и строго аргументированное утверждение от голословного мнения? Дискуссия об этом восходит к Платону и продолжается по сей день. Будь то естественные науки, философия или богословие, ключевой вопрос заключается в следующем: какие условия должны быть выполнены, прежде чем мы сможем счесть какое-либо утверждение обоснованным? Для Докинза научное знание является единственным достоверным знанием о мире, на которое можно положиться. Претензии философов, юристов, богословов на обладание знанием ложны, ведь в конечном итоге лишь естественные науки способны дать нам правильное понимание мира.
Хотя мы с Докинзом расходимся во мнениях относительно авторитета и пределов применимости естественных наук, оба мы находим удовольствие в том чувстве удивления, которым столь часто сопровождается научное исследование природы. Наука – это великая история успеха человеческого интеллектуального поиска. Она повсеместно считается наиболее надежной формой человеческого знания. Столь завидная репутация была приобретена наукой благодаря скромности ее амбиций. Ученые знают, что не обязаны комментировать все на свете; они занимаются лишь тем, что может быть доказано путем строгого и проверяемого исследования.
В каком-то смысле авторитет науки основан на принципиальном отказе комментировать вопросы, лежащие вне ее компетенции. К ним относятся, например, вопросы о ценностях и смысле, которые, как считается, нельзя разрешить опытным путем. Культурный и интеллектуальный авторитет науки зависит от ее абсолютной нейтральности в этических, политических и религиозных спорах. Об этом, в частности, говорил великий сторонник Дарвина Томас Г. Гексли (1825–1895): наука «совершает самоубийство, когда принимает что-либо на веру»[214]. Гексли сделал это драматическое утверждение в конце своей примечательной речи, произнесенной в апреле 1880 года в Королевском институте Лондона на праздновании «совершеннолетия» книги «Происхождения видов». Он был прав. Если науку захватят фундаменталисты – неважно, религиозные или антирелигиозные, – ее интеллектуальная целостность и культурный авторитет будут подорваны.
Наука – это нескончаемый поиск наилучшего понимания окружающего мира. Через сто лет мы будем смотреть на мир иначе, чем сейчас. Так, сто лет назад ученые считали, что Вселенная существовала вечно, сейчас же представления о ней совершенно иные: мы предполагаем, что Вселенная возникла путем Большого взрыва и сначала была огненным шаром[215]. Химик и известный философ науки Майкл Полани (1891–1976) однажды остроумно заметил, что ученые многое принимают на веру, но знают, что часть из этого в конечном итоге окажется ошибочным. Проблема в том, что ученые не могут сказать, что именно из их взглядов будет отвергнуто.
Сегодня большинство ученых считают, что дарвиновская теория естественного отбора наилучшим образом объясняет окружающий нас мир. Но, как справедливо отмечает сам Докинз, может статься, что и дарвинизм в конечном итоге будет пересмотрен, а возможно, даже и отброшен: «Мы должны признать возможность того, что на свет выйдут какие-то новые факты, которые заставят тех, кто в XXI веке придет к нам на смену, отказаться от дарвинизма или изменить его до неузнаваемости»[216]. Это утверждение вызвало у некоторых беспокойство, однако здесь Докинз абсолютно прав. Наука развивается за счет накопления данных с их последующим теоретическим осмыслением, и время от времени этот путь приводит к отказу от того, что прежде считалось верным.
Признание предварительного характера научных теорий – не то же самое, что релятивизм, когда каждый человек или поколение людей произвольно выбирают, во что хотят верить. Теоретические суждения делаются на основании накопленных фактов, которые постепенно приводят к тому, что историк Томас Кун назвал «сдвигами парадигмы», т. е. к радикальным изменениям во взгляде на окружающий мир[217]. Важность для науки мышления, основанного на фактах, трудно переоценить.
Наука научилась приноравливаться к своеобразию Вселенной, не пытаясь заранее предрешить ее устройство. Сам факт, что странности физической Вселенной невозможно предвидеть, ясно показывает, что рациональное мышление работает с открытиями, а не с готовыми решениями. Ученый спрашивает не «разумно ли это?», а «каковы причины считать это правдой?» Наука – это мышление, основанное на фактах.
Упор Докинза на фактологическое мышление заставляет его крайне критично относиться к убеждениям, недостаточно укорененным в наблюдениях. «Любовь к истине заст