Я не сомневаюсь, что сам Докинз убежден в правоте атеизма. Однако эта правота не является убедительной для всех. Докинз вынужден совершить «прыжок веры» от агностицизма к атеизму, так же как и те, кто совершают схожий прыжок в противоположном направлении. То, что атеизм – разновидность веры, не вызывает вопросов. Это абсолютно нормально: действительно важные утверждения часто лежат за пределами очевидных доказательств. Никто не может решить вопрос о существовании Бога с полной уверенностью – он имеет мало общего с вопросами о форме Земли или структуре ДНК. Он скорее похож на вопрос, что лучше: демократия или тоталитаризм, – вопрос, который не может быть решен научными средствами, что не мешает людям делать на этот счет собственные выводы. И это также не означает, что их решения будут иррациональны. Эту тему мы подробнее обсудим в следующем разделе.
Иррациональна ли христианская вера?
Как мы увидели, Докинз понимает религиозную веру чрезвычайно упрощенно, не учитывая того, как и какие слова используются в религиозном контексте. Австрийский философ Людвиг Витгенштейн (1889–1951) сделал неоспоримый вывод о том, что слова в разных контекстах приобретают различные значения. Для Витгенштейна «форма жизни» (Lebensform), в рамках которой употребляется какое-либо слово, имеет решающее значение для понимания его смысла. Как указывал Витгенштейн, одно и то же слово может употребляться в большом количестве контекстов, приобретая в зависимости от них различные значения. Одним из способов обойти эту многозначность могло бы стать изобретение совершенно нового словаря, в котором значение каждого слова было бы четко и недвусмысленно определено. Но это не реально. Языки – живые сущности, их нельзя заставить вести себя искусственным образом.
Согласно Витгенштейну, наиболее приемлемый подход состоит в том, чтобы определить конкретный контекст, в котором слово должно быть понято, избегая таким образом путаницы с другими его смыслами. Для этого нужно тщательно изучить, в каких сочетаниях употребляется изучаемое слово и как оно используется в рамках своей «формы жизни»[256][257]. Глупо и наивно полагать, что слово, означающее одно в одной ситуации, означает ровно то же самое в другой. Очевидно, что большая осторожность необходима при выяснении того, как используются и что значат слова в разном контексте.
Это знает любой практикующий ученый: в повседневной жизни он использует слова в одном смысле, находясь в лаборатории, употребляет их в более точном, ограниченном значении. В конце 1970-х годов я несколько лет работал на кафедре биохимии Оксфордского университета в исследовательской группе профессора сэра Джорджа Радды. Каждый будний день мы собирались утром в 11:00 за общим кофе, сваренным на старинной газовой горелке. Когда кто-то просил передать сахар, на самом деле он просил передать химическое вещество, известное как «сахароза» или, точнее, α-D-глюкопиранозил-β-D-фруктофуранозид, в то время как в естественных науках термин «сахар» обозначает очень широкий класс химических веществ, который включает специфические сахара, содержащиеся в сахарном тростнике (сахароза), молоке (лактоза) и различных фруктах (фруктоза). Все эти виды сахаров сильно различаются по сладости. Сладость лактозы, например, составляет лишь 16 % сладости сахарозы.
Сахар повседневного мира таким образом является одной из очень специфических форм более общей научной категории сахаров, а конкретнее – 1,2-гликозидов. Эта простая лексическая разница может вызвать путаницу в отношении проблем со здоровьем, возникающих из-за чрезмерного потребления сахарозы[258]. Также она может привести к тому, что по ошибке кто-то положит в кофе вместо сахарозы лактозу, и тогда, чтобы добиться привычной сладости напитка, ему придется взять в шесть раз больше кусков, чем обычно. Однако у нас эта путаница попросту не возникала. Все собравшиеся за чашкой кофе знали, что в разных контекстах слова употребляются в разных значениях, и могли эти значения отличать.
В этом нет особой проблемы. Понимая, что в разных сообществах слова обладают разным смыслом, привыкая к разным окружениям, человек начинает чувствовать тонкие языковые различия. Посторонних людей эти различия могут беспокоить; зачастую они не понимают, почему в разных сообществах одни и те же слова употребляются по-разному. Но контексты словоупотребления возникают естественным образом в ответ на профессиональные потребности и особые задачи соответствующих сообществ. Это не имеет никакого отношения к нечестности, когда специфический жаргон используется в целях обмана. При необходимости человек становится как бы двуязычным, научается разделять значения слов в зависимости от контекста и готов в случае недопонимания спросить: «Что вы имеете в виду, используя это слово?». При этом человек принимает тот факт, что его словоупотребление может не совпадать с вашим, и это не означает, что вы правы, а он ошибается. В противном случае коммуникация между различными научными дисциплинами стала бы невозможной. Ученые используют язык в науке не так, как в обычной жизни; то же относится и к богословам. Любая попытка вступить в контакт с иной дисциплиной начинается с постижения того языка, который в ней используется.
Докинз прекрасно это знает. Как известно, он высмеял критиковавшую гипотезу «эгоистичного гена» философа Мэри Мидгли за ее незнакомство с языком науки. Его слова заслуживают того, чтобы быть процитированными, правда, уже против него самого:
«[Мидгли], похоже, не понимает ни биологии, ни того, как биологи выражают свои мысли. Без сомнения, мое невежество было бы столь же очевидным, если бы я стремглав бросился заниматься ее областью знаний, но тогда я бы использовал более скромную тональность. Тем не менее сейчас мы оба находимся на моей территории, и я вижу, что вызов брошен»[259].
И это тот же Ричард Докинз, который, ничего не зная о христианской теологии, бросается с головой в эту дисциплину и рассказывает теологам, что они на самом деле имеют в виду, когда используют свой собственный язык? Это он объясняет богословам, что под верой те на самом деле имеют в виду «слепое доверие»? Докинз даже не способен понять, что подразумевает язык христианской теологии. Поэтому его суждения о предполагаемых ошибках богословия очень сложно принять всерьез.
Давайте попробуем расставить все на свои места. Как профессиональный богослов, я без колебаний утверждаю, что классическая христианская традиция всегда ценила рациональность и не считает, что вера предполагает полный отказ от разума или веру, противоречащую доказательствам. Христианская традиция настолько последовательна в этом вопросе, что трудно понять, откуда вообще взялась идея веры как «слепого доверия». Даже поверхностное прочтение трудов ведущих христианских философов, таких как Ричард Суинберн (Оксфордский университет), Николас Вольтерсторф (Йельский университет) и Алвин Плантинга (Университет Нотр-Дам) или даже таких популярных писателей, как Клайв С. Льюис[260], свидетельствует об их трепетном отношении к вопросу о том, как формулировать «обоснованные», «доказательные», «последовательные» утверждения о Боге[261]. Нет никакой «слепой веры». Проблема в том, как делать обоснованные, рациональные и оправданные суждения о Боге, когда имеющиеся данные можно интерпретировать по-разному.
Сейчас Докинз, возможно, слишком занят написанием книг против религии, поэтому ему не хватает времени читать книги о ней. В тех редких случаях, когда он цитирует классических богословов, высказывания берутся опосредованно из вторых рук, что нередко приводит к вопиющим результатам. Например, Докинз дважды цитирует раннехристианского писателя Тертуллиана (ок. 160 – ок. 225) с целью сделать едкий комментарий в адрес веры: «Это несомненно, так как невозможно» и «Верую, ибо абсурдно»[262]. Видимо, у Докинза мало времени на разбор такой чепухи. Но здесь-то его и поджидает засада!
По его мнению, из этих цитат следует, что Тертуллиан исповедует подход Белой королевы из «Зазеркалья» Льюиса Кэрролла, которая настаивала на том, что до завтрака необходимо поверить в шесть невозможных вещей. Поскольку пренебрежительное упоминание о Тертуллиане – один из очень немногих случаев, когда Докинз обращается к авторитетным представителям христианской богословской традиции, я предлагаю отнестись к его комментариям серьезно и посмотреть, куда они нас приведут. Может быть, они расскажут нам что-нибудь о Тертуллиане или даже о христианстве. Или, опять же, о самом Докинзе.
Римский богослов Тертуллиан, живший в североафриканском городе Карфаген, никогда не писал слов: «Верую, ибо абсурдно». Эта искаженная и неверная цитата часто приписывалась ему в последующей литературе. Однако уже давно известно, что это прочтение неверно[263]. Таким образом, как минимум мы можем обоснованно предположить, что Докинз не читал самого Тертуллиана, а взял эту цитату из ненадежного вторичного источника.
Тертуллиан действительно написал слова: «Это несомненно, так как невозможно»[264]. Контекст, однако, ясно показывает, что он ни на минуту не выступает за «слепую веру». Тертуллиан не обсуждает здесь вопросы отношения веры и разума или доказательную основу христианства. Контекст этого отрывка немедленно устраняет любую подобную идею. С 1916 года известно, что это пародия Тертуллиана на некоторые идеи Аристотеля. «Эта фраза часто неверно цитируется. Еще чаще предполагается, что она призвана выразить иррациональное предубеждение его ума, словно он презирал и отвергал разум в религии – предположение, которое не выдержит никакого непосредственного знакомства с [его] текстами»