гут похвастаться такой уверенностью.
Принстонский философ науки Бас ван Фраассен крайне скептически относится к тем, кто утверждает, что в науке все похвально просто, в то время как религия неоправданно сложна. Снова в качестве примера он приводит квантовую теорию: «Вас сбивают с толку учения о Троице, душе, сущности, универсалиях, первичной материи и потенциях? Они бледнеют рядом с невообразимой инаковостью замкнутых пространственно-временных континуумов, горизонтов событий, ЭПР-корреляций[290] и бутстрэп-моделей»[291]. Фраассен абсолютно уверен, что теоретические построения в некоторых разделах современной физики превосходят по своей сложности даже самые запутанные теологические и философские системы Средневековья. Его точка зрения состоит в том, что взаимодействие с миром опыта и явлений порождает очень непростые теоретические концепции, от которых нам никуда не деться, если мы не хотим сбрасывать со счетов наблюдаемые феномены.
Для ортодоксального христианского богослова учение о Троице является неизбежным результатом осмысления опыта общения с Богом. У физика столь же абстрактные и сбивающие с толку понятия возникают, когда он бьется над объяснением мира квантовых явлений. Но и богословы, и физики стремятся к постоянному интеллектуальному взаимодействию с этими явлениями, выводя и развивая теории или доктрины, которые отдают должное изучаемому предмету, сохраняя, а не видоизменяя его.
Больше всего Докинз размышляет о понятии «тайна» в книге «Расплетая радугу», в которой обсуждается место чуда в науке. Сохраняя свою враждебность к религии, Докинз отдает должное чувству благоговения и удивления, которое вселяет в людей желание понять реальность. Он выделяет поэта Уильяма Блейка как мистика-мракобеса, на примере которого видно, почему религиозные подходы к тайне бессмысленны и бесплодны. Докинз видит множество недостатков в этом естественном, но неверно направленном стремлении наслаждаться тайной:
«Ровно то же самое стремление благоговеть, преклоняться и изумляться, которое привело Блейка к мистицизму <… >, многих других привело в науку. Наше воображение будоражат одни и те же явления, хоть мы и трактуем их по-разному. Мистик довольствуется тем, что смакует чудеса и упивается таинствами, которые нам якобы не дано понять. Ученый испытывает точно такое же изумление, однако ему этого мало. Он признает, что тайна велика, а потом добавляет: „Но мы работаем над этим“»[292].
Понятие тайны само по себе не является проблематичным. Вопрос лишь в том, будем ли мы работать над прояснением тайны или же благодушно сложим руки и смиримся с ее непостижимостью.
Итак, в этой главе мы рассмотрели, как Докинз понимает роль науки в формировании надежных суждений и мнений. Важность этой темы очевидна, но до сих пор наши размышления были сосредоточены на науке в целом. Как насчет такой ее ветви, как эволюционная биология? Каково ее отношение к религии и прочим более глубоким вопросам жизни? В следующей главе мы рассмотрим книгу «Слепой часовщик» (1983), в которой Докинз открыто затрагивает религиозные следствия дарвинистского мировоззрения.
Примечания
Глава 4Слепой часовщик
Эволюция и устранение Бога?
В общих чертах свои взгляды на значение дарвинистского мировоззрения для религии Докинз изложил в ранних работах, однако первым системным разбором этой темы стала знаковая книга «Слепой часовщик» (1986).
Подзаголовок выделяет одну из ее ключевых тем: «Как эволюция доказывает отсутствие замысла во Вселенной». «Слепой часовщик» считается одной из важнейших книг Докинза. Здесь в полной мере раскрывается его талант популяризатора и его безоговорочная приверженность дарвинистскому мировоззрению. Докинз заявил, что при написании книги его целью было убедить читателей не только «в том, что дарвинистский взгляд на мир оказался верным», но и в том, что это «единственная из известных теорий, которая в принципе способна прояснить тайну нашего существования»[293]. Дарвинизм, по мнению Докинза, работает не только на нашей планете, но и во всех местах Вселенной, где возможна жизнь.
Контуры дарвинистского мировоззрения
Заголовок «Слепой часовщик» заключает в себе критику образа Бога-«часовщика», который появился в конце XVII века и получил широкую известность благодаря знаковому труду Уильяма Пейли «Естественная теология» (1802)[294]. Пей-ли утверждал, что сложность биологического мира следует сравнивать с устройством часового механизма. Эта аналогия была призвана привести любого разумного наблюдателя к выводу, что живая природа была спроектирована и создана Богом.
Решение Докинза рассмотреть взгляды Пейли вполне уместно, учитывая, что сам Чарльз Дарвин находился под их влиянием, прежде чем осознал их неадекватность в ряде вопросов. Со временем Дарвин укрепился в мысли, что его собственная теория эволюции помогает упорядочить сделанные им подробные наблюдения значительно лучше, чем теория Пейли. Отчасти именно это побудило Дарвина опубликовать свои открытия и объяснить, почему новый подход выглядит привлекательнее[295]. В сущности, Докинз вслед за Дарвином обратился к Пейли, чтобы дополнить критику в его адрес, распространив ее на современных последователей подобных взглядов.
В «Слепом часовщике» доминируют две темы. Во-первых, речь идет о сложности биологического мира, которая будто бы указывает на божественного Творца, но на самом деле должна рассматриваться лишь как «видимость замысла», результат слепого процесса эволюции. Живые организмы эволюционируют путем естественного отбора, который «не заглядывает в будущее, не просчитывает последствий, не исходит из какой-либо цели»[296]. Во-вторых, Докинз утверждает, что дарвинистское мировоззрение исключает Бога как нечто избыточное, предлагая более совершенное и простое объяснение окружающего мира.
Этот второй момент подводит нас к тому, как Докинз понимает науку, особенно в части ее взаимоотношений с религией. В знаковом эссе «Торжествующий Дарвин: дарвинизм как универсальная истина» Ричард Докинз утверждает, что теория эволюции Дарвина – это нечто большее, чем обычная научная теория, лежащая на одинаковом эпистемологическом уровне с прочими временными теориями. Дарвинизм следует рассматривать как мировоззрение, всеобъемлющее описание реальности, «вселенский и вневременной» принцип, который можно распространить на всю Вселенную. По сравнению с этим соперничающие мировоззрения, например марксизм, следует рассматривать как «локальные и преходящие»[297]: они не имеют под собой научного основания, характерного для дарвиновской теории естественного отбора, а также лишены истинного понимания мира и человеческой природы. Согласно Докинзу дарвинизм – не просто одна из возможных точек зрения в дискуссии об этических и социальных вопросах, это основополагающее видение реальности.
Большинство эволюционных биологов согласились бы с тем, что дарвинизм предлагает описание реальности, однако Докинз и некоторые другие идут дальше, утверждая, что дарвинизм следует рассматривать как объяснение этой реальности, как мировоззрение, метанарратив, всеобъемлющую схему для ответа на главные вопросы жизни. Этот подход критиковался постмодернистскими авторами, для которых любой метанарратив[298] – будь то марксистский, фрейдистский или дарвинистский – должен быть отвергнут в принципе. Критика в адрес Докинза часто изображается как постмодернистская критика науки, однако это не так. На самом деле это критика мировоззрения, лишь претендующего на научную обоснованность[299].
Одна из главных задач Докинза в «Слепом часовщике» – бросить вызов «видимости замысла» в природе, в особенности на биологическом уровне. Указывает ли сложная структура таких органов, как человеческий глаз, на нечто, не объяснимое случайными природными силами и таким образом обязывающее нас в качестве объяснения обращаться к божественному Творцу? Как иначе объяснить повсеместно встречающиеся сложные структуры, которые мы наблюдаем в природе?[300]
Вопросы, затронутые в «Слепом часовщике», Докинз обсуждает и в более поздней своей работе «Восхождение на гору Невероятности». Главный довод, общий для обеих работ, заключается в том, что сложные вещи развиваются из простых в течение длительных периодов времени:
«Живые существа столь невероятны и столь превосходно «продуманны», что не могли возникнуть случайно. Тогда каким же образом они возникли? Ответ, по Дарвину, таков: путем постепенного, пошагового преобразования простейших первопричин; из зачаточных элементов, которые были достаточно просты для того, чтобы возникнуть случайно. Каждое очередное изменение в ходе постепенного эволюционного процесса было достаточно простым по сравнению с непосредственным предшественником и потому могло произойти спонтанно. Однако, подумав о том, каким сложным по сравнению с примитивным исходным материалом оказался конечный результат, понимаешь, что вся совокупность последовательных шагов была процессом далеко не случайным»[301].
То, что может показаться в высшей степени невероятным, надо рассматривать с учетом огромных периодов времени, которыми оперирует эволюционный процесс. Докинз здесь использует образ метафорической «горы Невероятности». При взгляде на нее с одной стороны «возвышающиеся отвесные скалы» кажутся неприступными. Однако при взгляде под другим углом склон горы оказывается «живописными лугами, отлого восходящими к удаленным плато»