Самым важным из них было осознание того, что дарвинизм, похоже, не приспособлен для описания процесса культурного и интеллектуального развития. Исследуя «золотой век» атеизма (1789–1989 гг.) я был поражен тем, с какой целенаправленностью идеологи этого движения обращались к атеизму таких авторов, как Ксенофан (ок. 570 – ок. 475 гг. до н. э.) или Лукреций (ок. 99 – ок. 55 гг. до н. э.). Возрождение столь древних атеистических идей происходило не само по себе; эта деятельность проводилась для достижения определенной цели. Процесс носил ярко выраженный телеологический характер, был подчинен конкретным целям и намерениям, которые, согласно ортодоксальному дарвинизму, нельзя принимать во внимание при объяснении эволюции.
То же самое можно наблюдать и в одном из наиболее примечательных периодов истории западной культуры – Ренессансе. Начавшись в XIII веке, он пришел к своему расцвету на протяжении последующих двух столетий[446]. Распространяясь из Италии на север Европы, это движение вызывало значительные изменения везде, куда приходило. Его влияние было огромным. Например, благодаря ему готический стиль в архитектуре уступил место классическому, значительно изменив облик западноевропейских городов[447].
Почему это произошло? Чем можно объяснить столь радикальную творческую переориентации европейской культуры? Поскольку истоки и развитие Возрождения изучены хорошо, эта эпоха представляет собой идеальный и, более того, критически важный случай для применения меметической теории.
Согласно новаторской работе Пола О. Кристеллера (1905–1999) основой Ренессанса является критическое переосмысление культуры Древнего Рима (и в меньшей степени Греции, а точнее Афин)[448]. Вдохновленные остатками классической цивилизации Италии, теоретики Ренессанса выступали за восстановление богатого культурного наследия прошлого: изящной латыни Цицерона, красноречия классической риторики, великолепия архитектуры, философии Платона и Аристотеля, республиканских политических идеалов, легших в основу римского государственного устройства[449]. Писатели эпохи Возрождения намеренно и систематически применяли все эти принципы к их времени.
Эта увлекательная и сложная картина продолжает вдохновлять и новое поколение ученых, однако создает серьезные трудности для теории Докинза. Несмотря на то что происхождение, развитие и распространение гуманизма Ренессанса подчинялось неизбежному стечению исторических обстоятельств, оно было осознанным и спланированным. Как известно, дарвинизм подразумевает копирование инструкций (генотипа), а ламаркизм – копирование продукта инструкций (фенотипа). В применении к эпохе Возрождения похоже, что именно Ламарк, а не Дарвин, предложил наилучшее объяснение культурной эволюции.
В истории эпохи Возрождения – и, должен добавить, в большинстве других изученных мной интеллектуальных и культурных феноменов – наряду с мемами наблюдается и отчетливая интеллектуальная причинность человеческой воли, что заставляет нас использовать ламаркистское, а не неодарвинистское понимание этого процесса, разумеется, если допустить, что эволюционная биология имеет какое-то отношение к развитию культуры и к истории идей. Использование терминов «дарвинизм» и «ламаркизм» при описании культурного развития может ввести в заблуждение, поскольку предполагает наличие аналогии между природой и миром культуры, хотя ничего общего между ними, кроме самого факта изменений во времени, в реальности не существует.
Докинз, похоже, знает об этих проблемах. Рассмотрим его осторожные комментарии 1982 года:
«Мемы могут частично перемешиваться друг с другом недоступными для генов способами. Новые „мутации“ мемов могут быть не случайными, а „направленными“ по отношению к общему ходу эволюции. Вейсманизм не применим к мемам так строго, как к генам: тут возможны причинно-следственные связи „ламаркистского“ толка, направленные от фенотипа к репликатору, а не только в противоположном направлении. Всех этих несхожестей может показаться достаточно, чтобы счесть аналогию с генетическим естественным отбором бесполезной и даже решительно сбивающей с толку»[450].
Я думаю, это справедливое суждение. Если бы наблюдения заставили нас прийти к выводу, что культурная эволюция или развитие идей подчинены дарвинизму, дискуссию можно было бы заканчивать. И все же это представление неуместно. Хотя биологическая и культурная эволюция могут иметь точки соприкосновения, однако, по-видимому, они протекают совершенно по-разному.
Вопрос о том, можно ли применять биологические аналогии к культурной эволюции, остается спорным. В последнее время появились четыре точки зрения на этот счет, и еще предстоит посмотреть, как будет развиваться дискуссия в дальнейшем:
1. Культурную эволюцию лучше рассматривать как ламаркистский процесс[451].
2. Любая жизнеспособная теория культурной эволюции должна содержать ламаркистские элементы[452].
3. Если считать дарвинистскую парадигму наилучшим объяснением культурных реалий, то ее все равно необходимо расширить или модифицировать с учетом наблюдаемых фактов[453].
4. Культурная эволюция лучше описывается в рамках других подходов, таких как эпидемиологическая модель[454], теория обучения[455], когнитивная психология[456].
Существуют ли мемы?
Вторая проблема концепции мема заключается в ее недостаточной доказательности. В предисловии к книге Сьюзен Блэкмор «Машина мемов» (1999) Докинз отмечает затруднения, из-за которых понятие мема не воспринимается всерьез в научном сообществе:
«Другое возражение состоит в том, что мы не знаем, из чего состоят мемы и где они хранятся. Мемы еще не нашли своих Уотсона и Крика – у них нет даже своего Менделя. В то время как гены находятся в строго определенных участках хромосом, мемы предположительно существуют в мозгах, и увидеть мем у нас даже меньше шансов, чем увидеть ген (хотя нейробиолог Хуан Делиус и запечатлел свое представление о том, на что может быть похож мем)»[457].
Эти комментарии указывают на то, что Докинз осознает очевидную уязвимость меметической гипотезы. По мнению критиков, Докинз говорит о мемах, как верующие о Боге:
невидимый, непроверяемый постулат, с помощью которого можно что-то объяснить, но в конечном счете он сам не поддается эмпирическому исследованию. Совершенно не ясно, как подход Докинза к доказуемости верований позволяет ему продолжать верить в мемы одновременно с неприятием веры в Бога.
И что с того, что «нейробиолог Хуан Делиус предложил гипотезу о том, как может выглядеть мем»? В художественных галереях я видел бесчисленные изображения Бога. Подтверждают ли они учение о Боге? Придают ли этому учению научность? Предположение Делиуса о том, что мем обладает единой локализуемой и наблюдаемой структурой в виде «созвездия активированных нейрональных синапсов», является чисто гипотетическим, оно не подвергалось строгому эмпирическому исследованию[458]. Одно дело размышлять о том, как что-то может выглядеть, другое дело – выяснить, существует ли это «что-то» на самом деле.
В 1993 году Докинз сформулировал ключевые особенности «научного» подхода: «проверяемость, подтвержденность доказательствами, точность, количественная измеримость, последовательность, воспроизводимость, универсальность, прогрессивность, независимость от культурной среды и так далее»[459]. И где же подкрепление концепции мема доказательствами? Где количественная оценка? Где критерии, которые позволят подтвердить или опровергнуть полезность мема в научных рассуждениях? Мы ждем разъяснений.
Резкий контраст с геном очевиден. Гены можно «увидеть», способы их передачи изучаются в заданных условиях. То, что сначала было гипотезой, выведенной из наблюдений и экспериментов, само превратилось в наблюдаемый феномен. Первоначально ген воспринимался как теоретическая необходимость, поскольку никакой другой механизм не мог объяснить накопленных наблюдений, однако потом под давлением множества доказательств он был принят как реальная сущность. А что же с мемами? Во-первых, они являются гипотетическими конструкциями, которые выведены из наблюдений, но не наблюдаются непосредственно сами по себе; во-вторых, они бесполезны для того, чтобы объяснять прежде неясные вещи. Это делает исследование мемов чрезвычайно проблематичным, а их полезное применение – маловероятным.
Ген – это наблюдаемая сущность, точно определенная на биологическом, химическом и физическом уровнях. Биологически ген представляет собой часть хромосомы, химически он состоит из ДНК, физически из двойной спирали с последовательностью нуклеотидов, которая представляют собой генетический код, доступный для прочтения и интерпретации. При этом даже если бы гены были ненаблюдаемы, они остались бы превосходным теоретическим объяснением наблюдений.
С мемами ситуация совершенно иная. Что они из себя представляют? Где расположены? Как их описать с позиций биологии, химии и физики? Операционное определение мема с его предполагаемыми характеристиками и функциями отсутствует. Наши представления о культурном развитии и истории идей ничуть не пострадали бы от отсутствия этой концепции. Мем – это необязательный бонус, ненужное дополнение к теоретическим схемам, предложенным для объяснения культурного развития. Социологи и культурологи без труда могут отказаться от него