Это перекресток Второй улицы и авеню Фремон. На углу была почта, на втором этаже размещались офисы. Кажется, этот дом называли «дом Гриффита». Поезжай вперед, Дэвин. Вон там — школа. Я частенько проходила мимо, сгорая от желания заглянуть внутрь, но так и не набралась смелости. Позднее ее превратили в среднюю школу Пятой улицы. Если проехать еще несколько кварталов, можно увидеть первую станцию техобслуживания. Как же ее называли? По-моему, Башня. Вон она, между Фремон и Карсон-стрит. Вначале там ничего не было, кроме кранов и цилиндров. Теперь перед нами Восьмая и Огден-стрит, прежде там была больница, потом доктор Мартин построил новую. Знаешь, раньше, когда здесь делали операцию, то размахивали веерами над кусками льда.
— Где ты жила, Салли?
— В пансионате. Меблированные комнаты, если по-нынешнему. У меня была комната… тогда она казалась мне самой большой в мире. Тепло, уютно, а главное, она принадлежала мне, я платила за нее каждую неделю. Я и сейчас нередко скучаю по этой маленькой квадратной комнатке. Единственное место, куда можно было прийти и закрыться на ключ. До этого у меня ничего подобного никогда не было. Понимаешь! Ни дюйма собственного пространства…
— А теперь тебе принадлежит целый город. Мне трудно поверить, что почти все здания здесь — твои. Или стоят на арендованной у тебя земле. Кажется, теперь я лучше тебя понимаю. Салли, мы когда-нибудь поговорим с Филипом?
— Нет, Дэвин… Что ты запланировал? Хотя бы намекни. Пожалуйста.
Иногда она, как ребенок. С ней так легко разговаривать, ее так легко любить.
— Хорошее приходит только к тем, кто умеет ждать.
И она ждала, целых полтора часа, пока наконец Дэвин не притормозил, чтобы свернуть на посыпанную гравием дорогу. Они проехали еще с полмили, и вдали показался окруженный невысоким кустарником дом.
— Как красиво, Дэвин! Тебе здесь хорошо?
— Даже очень. Было бы совсем хорошо, если бы кто-то ждал меня там вечерами. — Видя, как напряглись желваки на ее скулах, добавил: — Снаружи никаких изменений, мне нравится этот камень. Дядя рассказывал, что сам возил его сюда на тележке от Черной Горы. Мне нравится представлять, что это мой замок. Я люблю подниматься по узким винтовым лестницам, выглядывать в эти зарешеченные оконца. А с крыши можно даже увидеть Лас-Вегас.
— Как твой дядя называл это место?
— Насколько я знаю, никак.
— У каждого дома должно быть имя. Мой зовется Санрайз. Ранчо моего брата — Санбридж. Разве это не странно, Дэвин?
— Нет, если перестать об этом думать. Похоже, вы оба, каждый по-своему, искали в жизни солнца. Удивительно другое — что вы его нашли. Как оно к вам пришло, по завещанию или за деньги, не имеет значения. Главное, что вы оба достигли цели.
— И все-таки у дома должно быть имя.
— Тогда давай назовем его домом счастья Салли и Дэвина. Потому что… мы будем приезжать сюда за счастьем.
— Пусть будет по-твоему.
Дэвин обнял ее за плечи, прижал к себе.
— Даже если бы я обошел весь мир, то не нашел бы другой, которую мог бы полюбить, как тебя.
— Я чувствую то же, Дэвин.
— Позволь, я проведу тебя по дому. Это парадный вход. Обрати внимание на дверь: ручная работа. Витражные стекла, резьба… Это все мой дядя. Руки у него были золотые. — Не успела Салли и слова сказать, как он подхватил ее на руки и перенес через порог. От удивления она даже вскрикнула.
— Итак, что ты об этом думаешь?
— О Дэвин, прекрасно! — Она огляделась: кружевные занавески на окнах, резная мебель, не громоздкая, не тяжеловесная, цветные подушки и под стать им плетеные коврики на сосновом полу. На всех стенах акварели — яркие брызги в серебряных рамках. А над камином, сложенным из крупных камней, писанный маслом портрет.
— Да это же я?!
— Да. Мой дядя нанял одного местного художника, тот ходил каждый вечер в «Бинго Пэлас», когда ты там пела. Сначала сделал набросок, а потом уже положил краски. Дядя был околдован твоими глазами. Однажды он сказал мне, что глаза — это зеркало души, и клялся, что видел твою душу, чистую и добрую. На мой взгляд, художник со своей задачей справился и уловил то, что заметил дядя.
— Силы небесные, Дэвин, ты говоришь так, словно я ангел.
— Именно так и считал мой дядя. Так же думал и мистер Истер, и Снежок, и все его друзья. Наверное, с этим согласится и мисс Руби. Должно быть, это правда.
— Эта мебель такая же удобная на самом деле, какой кажется с виду? — спросила Салли, бросаясь в ближайшее кресло. — Но больше всего мне нравится камин.
— Проведешь здесь со мной следующее Рождество? Знаю, до него еще далеко, но я бы хотел заполнить дом цветами и быть с тобой.
— Да, да!
— Я хочу заниматься с тобой любовью перед камином. Сегодня. Поверишь ли, вечерами, когда заходит солнце, здесь становится очень холодно. Вон в том комоде есть стопка индейских одеял. Они мягче, чем пух.
— Какой вы безнравственный человек, мистер Роллинз!
— Только в отношении вас! Пойдем, я хочу показать тебе все остальное. Вот столовая. На случай, если у меня когда-то будут гости. Мебель куплена со склада. Ковры и портьеры тоже. Посмотри на эти кружевные занавески. Дядя говорил, что больше всего ты любишь смотреть, как развеваются на ветру занавески. Он повесил их, надеясь, что ты когда-либо приедешь сюда.
— Правда? Интересно, почему он никогда так и не пригласил меня?
— Может, ему хватало лишь мечты?
— Где кухня? У тебя есть прислуга?
— Нет. Я делаю все сам. Вряд ли я смог бы привыкнуть к тому, что в доме живет кто-то еще, Мне нравится расхаживать по дому босиком и в одних трусах.
— И мне, — хихикнула Салли.
— Идем дальше. В доме две ванные — одна рядом с кухней, другая наверху. Задняя веранда зашторена, так что, когда у меня появляется желание, я ем там. Все эти цветы в глиняных горшках я вырастил из семян.
— Очень красивые цветы! Мне они нравятся. И нравятся лестницы. Ты ведь можешь подняться наверх не только из кухни, но и из гостиной? Они всегда здесь были?
— Да. Я, как ребенок, люблю подниматься по одной и спускаться по другой.
— О Дэвин, здесь так роскошно, что у меня дух захватывает, — сказала Салли, входя в просторную спальню.
— Она занимает всю ширину дома. В конце коридора есть комната поменьше. Наверное, для прислуги.
На полу ковры, толстые, дорогие, нежно-бежевого цвета с шоколадной нитью, вплетенной по периметру. Белые кружевные занавески. Портьеры темно-зеленых тонов перехвачены серебряными цветами. В камине — копия того, первого, — готовые к растопке дрова. На полке, широкой и длинной, горшочки с цветами. Высокая и широкая кровать, на которой вполне поместились бы четверо.
— Ты ничего не сказала относительно картины, — шепнул Дэвин.
— Я просто не знаю, что сказать. Трудно поверить, что когда-то выглядела такой юной. — Слезы навернулись на глаза. Дэвин промокнул их губами.
…Прошло несколько часов. Салли лежала, прижавшись к Дэвину. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой спокойной, удовлетворенной и счастливой. Дэвин оказался идеальным любовником.
— Я уже и не надеялась, что мне когда-нибудь будет так хорошо, — прошептала она.
— Бог благословил нас. — Его дыхание коснулось ее волос.
Саймон Торнтон, он же Адам Джессап, сидел, откинувшись на спинку стула, и изо всех сил старался казаться спокойным и сосредоточенным. Он знал, что выглядит ничуть не моложе других летчиков, но именно сейчас почему-то остро чувствовал свой подлинный возраст. От недосыпания покраснели глаза, но он был чисто выбрит и одет по форме. Стоявший у карты офицер проводил очередной инструктаж. Покрытый зеленым сукном стол, чашки с кофе, пепельницы… Серовато-сизый дым тянулся к металлическим балкам.
— Итак, джентльмены, вас собрали здесь, потому что вы лучшие из лучших. Именно потому, что вы лучшие из лучших, вы и должны остановить япошек и не дать им захватить Гендерсон-Филд. Не мне вам объяснять, насколько это важно для нас.
Как я уже говорил, у япошек четыре авианосца, два легких крейсера, восемь тяжелых крейсеров и двадцать восемь эсминцев. Это сильнейший флот после Мидуэя. Все вы знаете свое дело, умеете бросать бомбы и поражать цели. Я ожидаю от вас полной отдачи. Пусть каждый представит, что там, на Гвадалканале, его брат. Да, там наша морская пехота, и вы должны выполнить ту работу, которой вас обучали. Поспите немного, джентльмены, и будьте готовы.
Саймон отодвинул стул и поднялся вместе с остальными. В кают-компании висела густая пелена дыма. Может, стоит воспользоваться свободной минутой и написать письмо домой? Или лучше лечь спать, тогда тебе приснится, как ты умираешь. Боже! Только вчера он целый час проговорил с корабельным капелланом. Рассказал ему о своих страхах — о страхе быть убитым и о страхе убивать других людей, — а потом попросил поддержки. Ему нужно было что-то, чтобы успокоиться, почувствовать себя способным подняться в воздух и выполнить приказ. Капеллан, лет на десять старше его, говорил тихо, убедительно.
«Если бы ты не боялся, то ты не был бы на этом корабле». Потом вручил ему медаль Св. Христофора, какие носят католики для безопасности. Саймон опустил металлический кружок в нагрудный карман и сразу почувствовал себя лучше. Сейчас он держал его в руке и ощущал вчерашнюю уверенность. Может, если не выпускать медаль, то удастся уснуть и не видеть этих кошмарных снов?
— Что-то ты сегодня бледноват, а, Джессап? Все о'кей? — спросил его Мосс Коулмэн. — Послушай, ты мой ведомый, так что я вправе интересоваться твоим самочувствием.
— А я вправе поинтересоваться, что это ты такой веселый. На мой взгляд, уж больно ты самоуверен. Ребята говорят, что во время полетов любишь рисковать без необходимости. Так что, если хочешь, чтобы я прикрывал твою задницу, летай как надо, Коулмэн. Мне подыхать еще не хочется.
— Твоя взяла, Джессап.
— Так ли ты должен разговаривать с парнем, который, возможно, спасет твою задницу? — Саймон усмехнулся. — Что, если отвернусь в нужный момент, а? Эх ты, самоуверенный сукин сын.