считали, они не могут относится ко мне, будто я не существую. -Если ты так говоришь. -Саймон, я имею право быть на похоронах Артура. Более того, это моя обязанность. Артур бы этого ждал. Конечно, именно Баннермэны должны понять это! -Возможно. Не уверен, что даже я понимаю, если угодно. Они чертовски ясно дали понять, что ты нежелательна. Когда ты появишься, они обвинят тебя в том, что ты создаешь неприятности – или ищешь рекламы. -Это смешно. Они даже никогда со мной не встречались. -Встречаться с тобой? – Он рассмеялся. – Если ты думаешь о доверительной встрече с Элинор Баннермэн на похоронах, забудь об этом. Повтори мне снова, что сказал де Витт.
Она ответила не сразу. Два дня после смерти Артура Баннемэна были пыткой, и де Витт, казалось, сделал все от него зависящее, чтоб ей стало еще хуже. Она допускала, что это, возможно, было не намеренно – тон де Витта был холоден, враждебен и высокомерен, однако у нее не было причин полагать, что здесь заключалось нечто большее, чем сочетание его обычных манер и разницы в их возрасте. Он не делал тайны из того, что находит связь связь между ней и Артуром Баннемэном почти столь же отвратительной, как обстоятельства смерти Артура, ни, что он винит ее в случившемся. Его обращение было частично покровительственным, частично исполнено наглых попыток посмотреть, как далеко он может зайти, и всегда злобно снисходительным. Может это и глупо, но она платила ему, выводя его из себя, так что теперь было нелегко вспомнить, что именно он сказал.
– О чем? – спросила она. -Ради Бога! Проснись! О похоронах! -Он сказал, что семья предпочла бы, чтоб я не приходила. Что нет необходимости расстраивать мать Артура. -И это в с е? Просто воззвал к твоим лучшим чувствам? Звучит не слишком похоже на де Витта. -Ну… он более или менее заявил, что я должна держаться в стороне, если не ищу себе неприятностей. Потом спросил, не нуждаюсь ли я в некоторой сумме, чтобы "справиться с затруднениями". -Интересно, с какими? Полагаю, ты не спросила, сколько готовы выложить Баннермэны, чтобы ты не высовывалась? -К о н е ч н о, нет! То есть все было настолько ужасно и мерзко, что я в точности не прислушивалась, что он говорил после. Я почти вышвырнула его. -Де Витт просто делает свою работу. Сначала он угрожает тебе, потом пытается купить. Классический дебют. Это в порядке вещей.
Алексе казалось, и не впервые за последние два дня – что манеры Саймона еще более оскорбительны, но потом она, как всегда, смирилась с его всеохватывающим цинизмом, который, в основном, она воспринимала "с крупицей соли", и не слишком ранил чувства. У нее никогда не было таланта заводить дружбу с женщинами, поэтому вокруг не было никого, к кому можно было бы обратиться в беде. В любом случае, в течение года, что она зналась с Артуром Баннемэном, все друзья, которые у нее были, просто отпали. Когда она не работала, то была с Артуром, а, поскольку он желал сохранить их отношения в тайне так долго, сколько возможно – более из боязни показаться смешным, чем по другим причинам, она потеряла связь с большинством знакомых. В Нью-Йорке слишком легко терять друзей, люди здесь ведут бурную общественную жизнь, в течение месяца, возможно, двух, они еще будут гадать, что с вами сталось, но вскоре утратят интерес и заведут новых друзей. В конце концов, не осталось никого, к кому бы она могла обратиться, за исключением Саймона, который, относясь к своим друзьям, как к личному имуществу, никогда не позволял им затеряться, если это от него зависело.
Она сдвинула на лоб темные очки и сквозь ветровое стекло взглянула на осенние листья, яркие, как на детских рисунках. В течение всех лет, что она жила в Нью-Йорке, ей всегда хотелось посмотреть, как опадают листья – это была одна из многих примет, отличавших Северо-Восток от ее родных краев. В Нью-Йорке это был ежегодный ритуал – с приходом сентября все говорили: – "Давайте съездим посмотреть на осенние цвета", но она не знала никого, кто когда-либо с д е л а л э т о. Рутина захватывала, и внезапно оказывалось слишком поздно – деревья стояли голые, и все строили планы, что поедут покататься на лыжах, чего тоже никогда не случалось.
Когда Артур узнал, что она никогда не была "за городом" и не видела осенних красок, то пообещал, что она посмотрит на них в Кайаве, где они, конечно, наиболее роскошны, и вот она здесь, смотрит на них, как он сказал, однако при обстоятельствах, каковые он вряд ли мог представить…
– Красиво, правда? – сказала она.
У Саймона было много интересов, но любование природой в них не входило. Он пожал плечами.
– Если тебе нравятся такие вещи.
Презрительный изгиб его рта выдавал, что ему они не нравятся, и само его присутствие здесь казалось неуместным, словно он не принадлежал к тому же самому миру, что деревья в осеннем убранстве, или туристы в громоздких автомобилях, которые медленно катили вдоль шоссе в Таконик и преграждали ему путь.
Саймон вел машину, как делал все – быстро, расчетливо и с большей лихостью, чем необходимо. Те, кто не знал его близко, могли поражаться и даже пугаться его постоянному стремлению идти на риск, но Алекса лучше, чем кто либо знала, что у него все под контролем, даже, когда он делает вид, что наоборот. Он любил, чтоб его поступки выглядели легко – в одной из многих дорогих закрытых школ, где он учился в детстве, ему внушили, что джентльмен никогда не должен выказывать усилий. Мораль его была сомнительна, но он цеплялся за веру, что прежде всего он джентльмен.
Саймон был блестящим водителем, и любил блестящие автомобили. Честно говоря, подумала Алекса, почти все, что любил Саймон, было блестящим и кричащим – от винно-красного "мазаратти-куатропорте", в котором они сейчас сидели, до солнцезащитных очков от Картье и унизанных бриллиантами золотых наручных часов. Он ловко вывернул машину и обогнал "шевроле", придерживая руль одной рукой, пока прикуривал сигарету. Стрелка спидометра приблизилась к третьей отметке, он удовлетворенно улыбнулся и выпустил клуб дыма.
– Я слышал, чтоб срывали приемы, – сказал он, не отводя глаз от шоссе, – но ни разу, черт побери, чтоб срывали п о х о р о н ы!
Он произнес это с резким британским выговором – верный признак, что он ждет неприятностей. Обычно у него был слабый среднеатлантический акцент. В различных настроениях он изображал английского аристократа, или крутого нью-йоркского дельца, или отвязанного шестидесятника, даже голливудского магната. Он мог быть почти всеми, но не самим собой.
– В любом случае, на чьей ты стороне? – спросила она, более нетерпеливо, чем намеревалась. -Не будь дурой! Кому ты позвонила, когда Баннермэн умер – и при таких неприличных обстоятельствах? Кто помогал тебе одеть его и перенести в гостиную? В то время я считал, что это плохая идея, и оказался полностью прав. И теперь я думаю, что это плохая идея.
Она не могла отрицать: Саймон доказал свою дружбу и сразу после звонка, и потом – что при его осторожности было высшей оценкой. Она ему обязана, и хотя она понимала, что он, безусловно, найдет способ это возместить рано или поздно, причем многократно, все равно она у него в долгу.
– Извини, – тихо сказала она. – Последние два дня были омерзительны. -Тебе не нужно вступать со мной в споры. Я просто не убежден, что чего-либо добьешься, отправившись в Кайаву, чтобы разыграть вдову перед Баннермэнами.
Он расстегнул одну из лайковых шоферских перчаток и похлопал ее по бедру – слегка фамильярный знак, что он хочет простить и забыть, и напоминание, что они были любовниками.
– К тому же, – добавил он, возвращаясь к теме, – еще не слишком поздно повернуть назад. Это была прекрасная поездка на природу. В ней нет ничего дурного. -Я собираюсь туда, Саймон. Нравится тебе это или нет. Если не хочешь ехать дальше, высади меня здесь. Мне не составит большого труда поймать попутную машину.
Она повернула зеркало наружного обзора, чтобы взглянуть на себя, словно хотела убедиться, что ей не придется долго голосовать на обочине. Два дня после смерти Артура оставили свою печать, подумала она. Ее лицо было бледнее обычного, высокие скулы более подчеркнуты, под глазами темные круги.
Она не была особенно тщеславна, но относилась к своей внешности реалистично. Алекса знала, что мужчины находят ее красавицей, и это доставляло ей удовольствие, но в действительности собственное лицо никогда не удовлетворяло ее. Нос слишком прямой, думала она, губы слишком полны, рот слишком широк. В школе было не меньше десятка девочек, чьим курносым носам и белокурым локонам она завидовала, причем до сих пор. Она приехала в Нью-Йорк четыре года назад, мечтая стать манекенщицей, только для того, чтобы узнать, что дамы из журналов "Гламур" и "Мадемуазель", а также модельных агентств считают ее "слишком экзотичной". Им нужны были девочки со свежим румянцем и белокурыми волосами, типа Шерил Тайгс. Ее бледная кожа и удивительный контраст между светло-серыми глазами и черными волосами были и для них слишком необычны. "У тебя лицо в стиле " Вог", золотце", – сказал симпатизирующий ей фотограф, – "но для "Вог" у тебя слишком крупная и крепкая фигура".
Но как раз то, что изгнало ее из мира моды, привлекло к ней внимание Артура Баннермэна. Его жена была высокой, худой до истощения, с теми аристократическими чертами, свойственными истым WASP[3], которые после тридцати пяти лет часто становятся жесткими.
Почти на всех фотографиях, виденных Алексой, покойная миссис Баннермэн была изображена на лошади, и казалась худой, как хлыст и раздраженной из-за того, что перед фотографом нужно сидеть неподвижно. Во время " президентского" периода она относилась к прессе и избирателям с таким очевидным пренебрежением, что Артур постоянно проводил кампании без нее. Даже перед последней болезнью она морила себя голодом, и Артур, получавший огромное удовольствие от еды, был ли это обед в "Лютеции" или простой сэндвич, сжеванный перед камином, был рад обнаружить, что Алекса не только л ю б и т есть, но и ест столько, сколько может себе позволить, не набирая веса. "Единственное слово, которое никогда не хочу слышать из твоих уст, это "диета",– сказал он вскоре после первой ночи, которую они провели вместе.