– Я сам присмотрю за молодой леди, Мак-Гиверни.
– Как скажете, посол, – сказал Мак-Гиверни с оттенком неприязни, передавая Роберту ружье. Он обошел собравшихся, как сержант, инспектирующий свою роту, разбил всех по двое и приставил к каждой паре псаря с собакой. – Те, кто не будет стрелять, – сказал он, – держитесь позади стрелков, там, где мы сможем вас видеть.
Они сформировали неправильный строй, попарно. Саймон, отметила Алекса, взял себе ружье, очевидно, решив, что раз уж он здесь, ничего не пропустить. Насколько ей было известно, раньше он никогда не охотился, и, хотя он имел привычку носить с собой пистолет, Алекса всегда полагала, что он делает это ради психологической поддержки, поскольку никогда из него не стрелял. Она догадывалась, что единственная причина, по которой он взял винтовку, было нежелание оставаться с другими зрителями – а может, он просто хотел позлить де Витта, которого выбрал своим партнером. Но нет, подумала она, Саймон достаточно умен, чтобы предоставить стрельбу де Витту, и заработать очки в качестве хорошего спортсмена.
Они двинулись не спеша вперед. Впереди зигзагами бежала собака – старый лабрадор с седеющей шерстью, слишком опытный, чтобы впадать в возбуждение на охоте, и явно способный обойтись без произносимых шепотом команд и свистков своего владельца, медвежеватого старика, у которого был такой вид, будто он спал со своей собакой в одной конуре.
– Кто это? – тихо спросила Алекса у Роберта.
Он покачал головой. – Один из местных. Мак-Гиверни собирает их, когда нуждается в их помощи. Мы только в девяноста милях от Нью-Йорка, но это настоящая сельская местность. Здесь есть люди, которые не станут есть мясо, если это не браконьерски подстреленный олень… Приготовьтесь!
Собака теперь достигла линии деревьев, в пятидесяти ярдах от стерни, и на миг сделала стойку. Ее хозяин сунул в рот ком жевательного табака и произнес: "Подойдите ближе". Роберт взял ее под локоть, и вместе они побежали вперед, спотыкаясь о кочки и рытвины, затем раздался такой шум, будто взлетела ракета, и прежде, чем она определила направление шума, Роберт вскинул ружье и дважды выстрелил. Алекса даже не увидела фазана, пока тот не упал с тяжелым стуком. Собака, явно не желавшая тратить энергию понапрасну, лениво потрусила к птице и принесла ее хозяину в зубах.
– Как там, Мак-Гиверни? – крикнул Роберт через плечо.
– Цельтесь им в голову, мистер Роберт, так их будет удобнее есть. Не стоит ломать зубы о пулю. Ваш папа обычно стрелял так, что на мясе никогда не было ни отметины.
Роберт помрачнел.
– Черт, – пробормотал он сквозь зубы. – Спорим на два цента, что…– На что он собирался потратить два цента, потонуло в раскате шума. С другой стороны рощи Алекса слышала собачий лай, голоса людей, случайные крики фазанов, в то время, как прямо перед ними фазаны сами бросались под шквал выстрелов. Это было так, как будто здесь разразилась небольшая, но яростная война, и внезапно ее замутило. Она закрыла глаза, и увидела отца, лежащего на полу. Его руки были прижаты к груди, словно он пытался остановить кровь, зажать ее ладонями, его глаза широко открыты, лицо уже побелело – смертной бледностью. Она не заметила мгновения, когда он умер, и возможно он, к счастью, тоже. Он просто соскользнул из одного состояния в другое. Она чуяла знакомый запах пороха, слышала знакомый грохот ружейных выстрелов, хотя здесь выстрелы звучали не так громко, как в замкнутом пространстве. Она почувствовала, что дрожит, ее охватила слабость, словно грохот выстрелов проникал прямо в мозг.
– Что, черт побери, с вами происходит? – спросил Роберт, опустив ружье.
– Я не могу здесь больше оставаться. Это была ошибка. Я должна уйти.
Он схватил ее за руку.
– Вам что, плохо? Ведь это только птицы. Их для того и разводят.
– Я не могу этого объяснить. Я должна уйти отсюда.
Роберт мгновение помедлил, словно обдумывал проблему, затем Взял ее под руку.
– Идемте, – сказал он. Потащил ее к лесу, и остановился у выросшей передними низкой каменной стеной. – Посидите здесь. Я перейду рощу и организую машину, чтоб отвезти вас домой. Так будет безопаснее, чем возвращаться туда, где стреляют.
Ей вовсе не казалось, что так безопасней. В тот миг, когда они вошли в лес, они сразу стали невидимы для стрелявших в этом направлении – и фактически, стреляные гильзы уже падали сверху, однако, Роберт, казалось, знал, что делать, и она была слишком испугана, чтобы спорить. Он помог ей перебраться через стену и указал вниз, на короткий, крутой склон, усеянный сухими сосновыми иглами, под которым громоздились камни. – Спускайтесь туда. Сидите и ждите. Я пойду по тропинке. Отдыхайте.
Алексе не хотелось оставаться одной. Она догадывалась, что дальнего конца рощи не больше ста ярдов, и ей стало стыдно за внезапный приступ паники. Теперь, когда она не видела мертвых птиц, то чувствовала себя лучше.
Потребовал бы Артур, чтоб она взяла ружье, или стреляла в фазанов? Нет, решила она. Он никогда не давал ей почувствовать, будто ждет от нее, чтоб она жила в соответствии с привычками его первой жены в чем бы то ни было. Она улыбнулась про себя: второй раз она подумала о себе, как о "второй жене" Артура Баннермэна -
безусловный признак, что она, наконец, начинает принимать свою роль, даже если другие еще к этому не готовы.
Роберт стоял в нескольких шагах от нее, держа ружье на плече. Его лицо, без видимых причин, выглядело крайне озабоченным. Алекса вздрогнула, не зная, почему. Она взглянула вверх, предположив, что туча закрыла солнце, но небо над осенней листвой было ярко-синим.
Роберт поколебался, словно хотел что-то сказать, затем повернулся и пошел по тропинке, быстро исчезнув за деревьями. Алекса ощутила себя одинокой и брошенной. Потом напомнила себе, что он, вероятно, прав – ей будет безопаснее, если она спустится вниз по склону, чем если останется стоять на гребне. Выстрелы сейчас раздавались ближе, и дробь периодически била по листве над ее головой, но у нее не было реального чувства опасности
Она двинулась вдоль разбитой каменной стены, ее ноги скользили по вырым палым листьям. Сразу за тропинкой камни в беспорядке валялись вокруг какого-то большого хвойного дерева – голубой ели – догадалась она. На ее родине такие деревья не росли, и оно чем-то напомнило Алексе картинку в детской книжке – ветки у него были такие густые и пушистые, что оно выглядело, как плотный конус – дерево гномов, эльфов и великанов. Когда-то здесь стоял дом – она видела очертания фундамента и рядом с деревом – каменную стену, теперь заросшую терновником. Алекса обогнула ее, потом на миг остановилась.
Вдруг по ее коже побежали мурашки. Она действительно чувствовала, как под шарфом волосы на ее затылке встают дыбом, пока она стояла. не в силах ни вздохнуть, ни двинуться, словно оцепенев. Она уверяла себя, что не стоит глупить – это всего лишь запоздалая реакция на шок от выстрелов, мертвых птиц, внезапного воспоминания о смерти отца. Алекса сделала глубокий вздох, но к запаху хвои примешалось что-то еще, что-то, от чего ей стало еще больше не по себе, знакомый едкий дымок, который вряд ли был здесь уместен.
Она сделала новый вздох, потом до нее дошло, что это дым сигареты, но не обычной сигареты. В запахе было нечто иностранное, более крепкое и резкое, чем в любом из известных ей американских сортов. Затем она узнала безошибочный запах "Голуаз", и в тот же миг вспомнила, что чувствовала этот запах у себя в комнате, будто некто, куривший "Голуаз", побывал там, пока она обедала.
И как только она осознала, что кто-то был у нее в комнате, то поняла, что не одна. До нее дошло, что она еще на гребне, а за деревьями палят полдесятка стрелков. Конечно, вероятность быть подбитой очень мала, она это знала – охотники целят вверх, когда птицы вспархивают над ними, а не между деревьев, но всегда есть возможность случайного выстрела, когда кто-то в излишней спешке нажмет на курок, или затвор окажется взведен, когда стрелок будет считать, что он спущен.
Она прижалась спиной к каменной стене и стала спускаться по склону. Затем, словно страх усилил ее чувства и заморозил все вокруг в молчании, заглушив выстрелы и лай собак, она с абсолютной ясностью услышала лязг ружейного затвора. Кто-либо другой мог его не расслышать, ибо он был не так уж громок, или с чем-то спутать, но она слышала тот же самый тихий, зловещий, смертоносный, роковой лязг в полной тишине, перед тем, как нажала на курок и выстрелила в отца, слышала его с такой же громкостью, как лавину или раскат грома, не чувствуя даже, как ее пальцы передергивают сталь затвора. Она не чувствовала его режущих краев, не замечала даже напряжения в своих пальцах, ибо затвор был устроен так, что взвести его можно было только с определенным физическим усилием. Она просто слышала лязг, так как, должно быть, и отец, за долю секунды до того, как ее оглушил более страшный звук…
В ее памяти один звук предшествовал другому. Она не д у м а л а об этом – она вообще не думала, но какой-то глубинный рефлекс заставил ее предчувствовать выстрел. Она обернулась, как раз вовремя, чтобы заметить человека, поднимавшегося из-за каменной стены вокруг старого колодца, и вовсе не удивилась, увидев, что он прижимает к плечу винтовку.
Она видела его с неестественной четкостью: смуглое лицо, темные очки, черные усы, на голове – вязанная шапка, похожая на матросскую, но камуфляжных цветов, рот решительно сжат, а может – в раздражении, что она так быстро среагировала, ибо он явно намеревался выстрелить ей в спину. "Mierda!" [48] – расслышала она его голос, и в том, пожалуй, был какой-то смысл, поскольку было в его внешности нечто латинское – вызывающе мужественная пышность усов, слабые челюстные кости, оливковая кожа, – нечто безошибочно тропическое, более сочетаемое с пальмами, чем с соснами и кленами, среди которых он прятался.
Эти мысли отчетливо пронеслись в ее мозгу, когда она бросилась на землю, и все еще не исчезли, когда она услышала выстрел и ощутила, как будто воздух над ее головой срезали раскаленным ножом. Она знала, что нельзя вскакивать и бежать, и в любом случае у нее не было силы в ногах, что, возможно. и спасло ей жизнь, поскольку инстинкт, требующий вскочить и бежать прочь от смерти совершенно естественен, и это, конечно, погубило бы ее. Вместо этого она прокатилась дальше по косогору, скользнула в неглубокий, забитый листьями овражек. В следующий миг перед ней взметну