ок, к тому времени, когда ему исполнился двадцать один год, у него было больше шахт, чем у компании, где он работал, а к тридцати он присоединился к пятерке людей, правивших страной. У Рокфеллера была нефть, у Карнеги – сталеплавильные заводы, у Моргана и Меллона – банки, у Вандербильта и Гарримана – железные дороги, у Кира – золото, серебро, уголь, железо и свинец. Он сам устанавливал цены, а если вам это не нравилось – к черту вас. Когда некоторые слишком гордые независимые добытчики серебра отказались иметь с ним дело, Кир просто обесценил продукцию, заполонив рынок серебром, пока цены не упали так низко, что независимые обанкротились. Потом скупил все по бросовым ценам и снова поднял цены. – Он усмехнулся. – О, эти проклятые нынешние нефтяные шейхи ничто перед Киром, он бы веревки из них вил. Абнер Чейз, который практически в л а д е л Монтаной, когда-то стоял в этом кабинете и предупреждал деда, чтобы тот держался подальше от "его" штата, если не хочет войны на всю жизнь. "Я не стану воевать с вами", – ответил Кир. – "Я вас уничтожу". И он это сделал.
– А что случилось с Чейзом?
– С Чейзом? Застрелился. Снял номер в старом отеле "Уолдорф", написал письмо в "Таймс", обвиняющее Кира в своей гибели, и пустил пулю себе в лоб. Думаю, это был худший период в жизни Кира – он был настолько близок к отчаянию, насколько мог. Его, знаете ли, ненавидели – люди на улицах улюлюкали и свистели ему вслед. Он никогда не выказывал, что это его задевает, но как раз тогда он стал строить Кайаву и начал переводить деньги.
– Это ужасно! – воскликнула она так громко, что Баннермэн вздрогнул. Она понятия не имела, как выглядел Чейз, никогда не слышала о нем прежде, но слишком хорошо знала, как выглядит, как пахнет комната, где только что прогремел выстрел. Она потратила годы, чтобы забыть, но достаточно было одной фразы, чтобы все вернулось.
– Да, конечно, – сказал Баннермэн с некоторым удивлением. – Однако это было так давно… С вами все в порядке?
Она кивнула. Не было смысла откровенничать перед Баннермэном только потому, что сваляла дурочку из-за того, на что не смела даже намекнуть.
– А вы хорошо его знали… своего деда? – спросила она, стараясь придать своему голосу нормальное звучание. – Вы любили его?
– Он был не из тех, кого легко любить. Я не уверен, что он х о т е л этого. А может просто не знал, как это выказать – он был тогда уже очень стар, и давно превратился из человека в своего рода социальный институт, обожаемый как идол теми же людьми, что когда-то его ненавидели. Или хотя бы их внуками. Когда он появлялся на публике, люди прорывались сквозь охрану, только для того, чтобы к о с н у т ь с я его, словно так они могли как-то приобщиться к его богатству. Ох, как он, должно быть, их ненавидел. А может и нет, кто его знает? Может это его забавляло. Как-то Кир сказал отцу, что если он проживет два века – боюсь, бедный папа опасался, что так оно и будет, – зрелища человеческой жадности и глупости всегда будет достаточно, чтоб его развлечь.
Он взглянул на стол, словно тот тоже был частью зрелища человеческой жадности и глупости, и, конечно, решила Алекса, в каком-то смысле это было верно, – потом вздохнул.
– Честно говоря, – сказал он, – в детстве я считал эту комнату страшной, – теперь я просто нахожу ее угнетающей.
Они постояли немного у порога в неловком молчании.
– Немногие видели эту комнату, – наконец, тихо проговорил он. – Вне семейного круга, хочу я сказать.
Она взяла его за руку. – Я польщена.
Казалось, он долгое время обдумывал ответ, а может просто не хотел ее отпускать. Откашлялся.
– Я чувствую, что… – начал он, но что именно он чувствовал, осталось неизвестным. Беззвучно, как призрак, возник дворецкий, выражение его лица возвещало, что даже Артур Баннермэн не может заставить главу Сити-банка ждать вечно.
– Я и д у, Мартин! – фыркнул Баннермэн. – Проводи мисс Уолден к выходу. – Он подмигнул ей. – Запомните, это лучший способ обращаться с банкирами. Заставлять их ждать… Как мило было с вашей стороны посетить меня. Я получил истинное удовольствие.
Он мгновение постоял, возвышаясь над ней, держась за дверную ручку, словно желая сказать нечто большее.
– Джек ждет внизу, чтобы отвезти вас назад, – произнес он и открыл дверь. Она захлопнулась за ним, и Алекса услышала его голос, раскатистый и громкий даже через пару дюймов прочного дуба, приветствующий с извинениями исстрадавшихся банкиров.
Итак, при двух случаях ей не удалось перейти за пределы формальной вежливости – у Баннермэна была замечательная способность ускользать от малейших признаков интимности.
Она надеялась, что понравилась ему, но чем больше думала, тем меньше была в этом уверена.
Голос в телефонной трубке был резок, как у школьной учительницы.
– Я звоню вам по поручению мистера Баннермэна, – сказала женщина. – Мистер Баннермэн хотел, чтобы я спросила вас, не угодно ли вам быть его гостьей на попечительском балу в Музее Искусств в следующий четверг.
Алексе почудилось, что она различает в голосе женщины легкую нотку разочарования. Вероятно, секретарша Баннермэна имела собственные соображения по поводу выбора спутницы своего шефа.
– Ну, я не знаю… – нерешительно сказала она. И правда, хочет ли она пойти с ним?
Голос на другом конце линии нетерпеливо заявил:
– Мистер Баннермэн выражал очень с и л ь н у ю надежду, что вы согласитесь. Конечно, если у вас уже есть приглашение, уверена, что он поймет…
По голосу женщины было ясно, что если мистер Баннермэн и поймет, то, конечно, не простит, равно, как и она сама. "Почему я колеблюсь?" – спросила себя Алекса.
– Что ж, хорошо, – сказала она, стараясь, чтоб это не прозвучало слишком легко.
– Он заедет к вам на квартиру в семь сорок пять.
– Позвольте, я продиктую адрес.
– Спасибо, он у нас уже есть, – торжествующе произнесла женщина. – Всего хорошего.
И только повесив трубку, Алекса удивилась, как в офисе Баннермэна сумели так быстро узнать ее адрес – ее телефона не было в справочной книге, и они не могли взять его оттуда. Потом поняла всю глупость этих мыслей. На месте Артура Баннермэна, решила она, можно получить все, что хочешь.
У Алексы было мало подруг – и, конечно, вовсе не было таких, кто знал бы, что надеть на свидание с Артуром Алдоном Баннермэном. Платья у нее были – ее жизнь до встречи с Саймоном требовала наряжаться в вечерние туалеты даже чаще, чем большинству молодых женщин, но некоторые уже вышли из моды, или были не того фасона, что подходит для вечера в Метрополитен-Музее среди старух и дебютанток.
Она заглянула в магазин и купила журналы "Вог" и "Харперс Базар", но ни тот, ни другой не помогли, поскольку она не собиралась тратить три или четыре тысячи долларов на плиссированное платье от Мэри Мак-Фадден или блестящий наряд из роговых бусин от Билла Бласса. С сомнением она открыла "Манхэттен", полный фотографий, сделанных на роскошных приемах, где мог бывать и Баннермэн. Здесь, как и на страницах "Города и поместья" был целый мир незнакомых ей людей в шикарных нарядах, бессмысленно улыбавшихся в камеру: Меса Дадиани и мистер Коко Браун на Мемориальном балу в честь исследований рака Слоан-Каттеринга, мисс Аманда ("Бэйб") Салтонсталл и мистер Димз Ванденплас в главном бальном зале "Хелмси Палас Отель", мистер и миссис Барнс ("Банни") Кэролл ( приобретенный на Палм Бич загар и бледные несфокусированные глаза, похожие на яйца вкрутую, что подразумевало беспробудное пьянство) со своей дочерью Дайной ( прямые соломенные волосы и нос, на имитацию формы которого простые смертные платят пластическому хирургу целое состояние) и мистером Расселом Редбанном Ридом 2 из фирмы "Крават, Суэйн и Мур" ( до кончиков ногтей молодой WASP -юрист, мальчишески привлекательные черты уже начали расплываться) на благотворительном обеде в честь Олимипийской конной сборной Соединенных Штатов, Тампа (Тампа?) Плаккет и ее жених, мистер Берк Гулд ( она из Нью-Йорка и Хоб Саунда, он из Нью-Йорка и Дарк Харбор, Мэйн) с ключами от "порше 911 Тарга", которое она только что выиграла в качестве первого приза на благотворительном балу для младенцев, родившихся с наркотической зависимостью.
Изумрудное ожерелье победительницы выглядело так, словно на него можно было купить весь Южный Бронкс, вплоть до последней мамаши-наркоманки, профессия мистера Гулда была обозначена просто как "помощник Джона Диболда и знаменитый яхтсмен". Это был не ее мир, но он не казался также и миром Баннермэна. Она обнаружила, как трудно узнать, что выбрать. Длинное платье? Или на три четверти? Черное или цветное? У нее б ы л и знакомые, которые могли бы помочь, но случилось так, что именно с этими женщинами она не хотела связываться. – она давно старалась забыть о них, и лелеяла надежду, что и они о ней забыли.
Наконец, она набралась храбрости обратиться со своей проблемой к единственной знакомой ей особе, обитавшей в мире "Города и поместья" и "Манхэттена", хотя они и не были близки.
Миссис Элдридж Чантри была внушительной дамой, хорошо сохранившейся на шестом десятке ( а может, не слишком хорошо на пятом, трудно было определить), которая недурно зарабатывала, декорируя жилища малозначительных богачей – по правде говоря, у нее хватало ума не связываться со знаменитостями, чтобы иметь гарантию, что ни одна из оформленных ею комнат не появится на страницах журнала "Пипл". Вкусы клиентов иногда приводили ее к Саймону для покупки картин, а еще чаще в поисках чего-нибудь более экзотического, вроде неоновой скульптуры. Сама она подобные вещи ненавидела – ее вкусам отвечал французский антиквариат восемнадцатого века и наброски импрессионистов, за которые и комиссионные, кстати, платили гораздо больше, но время от времени ей приходилось потрафлять фантазиям клиентов.
"Сестрица Чантри", как ее обычно называли, принадлежала к светскому обществу как по праву рождения, так и благодаря замужеству, но была также удачливой деловой женщиной. И только случай привел ее однажды утром в галерею, когда та