лое состояние. У нее был блуждающий взгляд и скованная поза тех, кто крепко пьет и к вечеру уже совсем перебирает свой минимум. – Ты бы видела прошлый вечер – "Бал моли", как выражается Томас, у Пьера. Все эти потные типы, отплясывающие вирджинский рил и распевающие "Дикси". Томас, конечно, это любит…
– Мне самой нравятся такие вещи, дорогая.
– А кому нет? В семнадцать лет. Ну, конечно, во всех практических смыслах, Томасу и есть семнадцать. Он все еще думает, что женщины и лошади требуют одного обращения, и честно говоря, не научился обращаться даже с лошадьми, несчастными животными. Если бы я могла все начать заново, я бы вышла замуж за деньги янки вместо южного очарования.
– Ну, ты уже начинала заново, дорогая, по крайней мере дважды, так что тебе виднее. Кстати, о деньгах янки. Это не Артур Баннермэн танцевал с девицей, годящейся ему во внучки?
– Артур Баннермэн? Я думала, он умер!
– Конечно, не у м е р, дорогая. Просто опозорен. Был какой-то ужасный скандал – я уж и не помню, из-за чего…
– Из-за развода Роберта?
– Нет, до этого. В любом случае он пропал из виду, когда это случилось. Одна моя подруга – Бабс Берджесс, ты должна знать ее, ну, та, чей второй муж убился, прыгая с парашютом, рассказывала, что семья постоянно держит его запертым в пристройке Кайавы, как Пленника Зенды… А Сэнди Берджесс – ну, кто-нибудь слышал, чтоб человек в шестьдесят лет прыгал с парашютом, я тебя спрашиваю? – рассказывал, что Артур безумен, как шляпник[20], с утра напивается до потери сознания, воет на луну ночи напролет с запертого чердака, и все такое… Роберт явно решил, что отец не способен управлять фамильным состоянием, и из-за этого была ужасная свара.
– Сильно напоминает южных родственников Томаса, будь они прокляты – готический стиль. Они там все в Миддлбурге в полнолуние собираются и воют на луну – но о н и считают, что это нормально.
– Дорогая, я тоже бывала в Фокскрофте. Там это совершенно нормально. Это н е нормально для Баннермэнов.
– Роберт – единственный из них, кого я встречала. Он выглядел вполне нормальным.
– Ну, если ты это считаешь нормальным… Если Роберт когда-нибудь попадет в Белый Дом, он и туда будет таскать женщин, прямо, как Джек Кеннеди. Но, знаешь, об Артуре ходят у ж а с н ы е истории – Торнтон рассказывал, что он даже не побеспокоился навестить свою бедную жену, когда та умирала от рака. И довел одного из своих сыновей до самоубийства. В любом случае, он был здесь, танцевал с какой-то смазливой девицей – на незатейливый вкус… Странно.
– А кто она?
– Черт меня побери, если я знаю, дорогая. Однако, на ней нет никаких серьезных драгоценностей, так что дело между ними далеко не зашло.
Алекса проскользнула в одну из кабинок туалета, надеясь, что разговор о ней закончен, когда услышала знакомый голос, пророкотавший:
– Не верю своим проклятым глазам!
Она не видела Сестрицу Чантри, и понятия не имела, что та вообще была на вечере, но не узнать этот насквозь прокуренный голос было невозможно.
– Вы сегодня видели Артура Баннермэна?
– Мы только что говорили о нем, Сестрица, – сказала дама в платье от Валентино. – Что это за девушка?
– Полное ничтожество. Работает в художественной галерее, Господи помилуй! Кошмарная, современная штучка. И подумать только, что она подмасливала меня насчет того, что одеть.
Алекса чувствовала, что покраснела от возмущения. Ее вовсе не удивило, что миссис Чантри считает ее "ничтожеством", но слышать это было отнюдь не приятно. К черту старую суку, подумала она. Как-нибудь найдется способ показать миссис Чантри, что она слышала ее высказывания.
– Да, но к т о она, Сестрица, дорогая? Как там все было?
– Не знаю. Он встретил ее на каком-то мерзком шоу. Она – подружка Саймона Вольфа, галерейщика. Или б ы л а – я думаю, он давно ее бросил.
– Никогда не слышала о таком. Но интересно, как ей удалось подцепить на крючок Артура Баннермэна?
Сестрица Чантри издала горловой смешок.
– Обычным способом, я полагаю! Но что за хитрая сучка! Даже намеком мне не обмолвилась.
– Значит, она умнее, чем ты ее считала. Отдай ей должное.
– Умнее? Баннермэн одной ногой в могиле, а другой – в бутылке. Ни одной смазливой молодой девице не нужно много труда, чтобы заарканить такого старика.
– Ну, не знаю, – сказала женщина в платье от Валентино, – Мне он показался довольно сексапильным, даже если он – пьяное чудовище.
– И мне тоже, – произнесла младшая женщина в роскошном бриллиантовом ожерелье глуховатым шепотом. – Очень похож на моего свекра. Безумно привлекателен. Какой позор – растрачивать его на такую мелкую шлюху.
Алекса охнула. Она уже не краснела от возмущения или стыда, что подслушивает, – она вспыхнула от ярости. Ее кожа горела и приобрела ярко-розовый оттенок. Она ненавидела сцены, и обычно делала все возможное, чтобы избегать их, но "шлюха" – это было уже слишком. Она распахнула дверь, собираясь с силами для гневного столкновения, только для того, чтобы обнаружить – она слегка опоздала. Три женщины уже ушли, их голые спины едва мелькнули, прежде, чем за ними захлопнулась дверь. Она постояла перед зеркалом, глядя на свое отражение, пока полностью не владела собой.
Странно, подумала она, но подслушанный разговор заставил ее с большей теплотой отнестись к Артуру Баннермэну. Теперь она понимала его страх перед публичностью, его быстрые смены настроения. Она мало его знала, но была абсолютно уверена, что его репутация не заслужена. Конечно, он не был ни пьяницей, ни маразматиком, но, должно быть, прекрасно сознавал, что о нем говорят, и она догадывалась, что это приносило ему сильнейшую боль. Но, конечно, будучи Баннермэном, он не мог позволить себе это выказать. Он понравился ей с самого начала. Теперь она начала испытывать к нему также и уважение.
Черт с тем, что люди подумают или скажут, решила она. Вышла из дамской комнаты гордой походкой, со спиной, настолько прямой, насколько могла бы пожелать ее мать, и направилась к Артуру. Не отрывая от него взгляда, она подала ему руку, встала на цыпочки и поцеловала его.
– Спасибо за прекрасный вечер, – сказала она.
Алекса знала, что на них смотрят. И не обращала внимания. Вместе, рука об руку, они спустились по широкой лестнице к машине, где их ожидал Джек.
– Там, под лестницей, для вас кое-что есть, – пробурчал привратник. – Не хотите, чтоб я принес?– Он явно ждал ее, стоя в вестибюле и протирая пыльное зеркало грязной тряпицей. В амбиции Алексы входило жить в доме со швейцаром – может и не таком роскошном, как у Артура Баннермэна, но, по крайней мере,с кем-то в униформе, может, даже в белых перчатках. Здешний привратник, однако, большую часть времени торчал в подвале, носил несколько слоев одежды поверх грязной, заляпанной варенки и вязаную шерстяную кепку, надвинутую до ушей, даже летом. Если бы он был негром или латиносом, она бы убедила себя, что нужно ему сочувствовать, но, поскольку, он был уроженцем Центральной Европы и откровенным расистом, она позволила себе искреннюю неприязнь.
С самого начала – и несмотря на чаевые, которые она находила щедрыми и вручаемые на Рождество конверты с деньгами – он был враждебен и груб, явно считая, что ни одна молодая женщина, живущая одна в Ист-Сайде, не может быть тем, кем хочет казаться. Когда ей приходили посылки, что случалось редко, он предпочитал быть в отсутствии, так что за них некому было расписаться, если же он принимал их, то оставлял в холле, чтоб она сама забрала их. То, что он предложил что-то донести, выбивалось из правил.
– Как вам угодно, – сказала она. Это была одна из привычек, сохранившихся у нее со Среднего Запада – выказывать преувеличенную вежливость тем, кого она недолюбливала, хотя в Нью-Йорке это не производило никакого эффекта.
Она поднялась наверх и отперла дверь. Прежде, чем войти, услышала, как привратник сопит и топает по лестнице. Обычно за его обещанием что-либо сделать следовали часы, даже дни, и она все еще гадала, что его воодушевило, когда он возник в дверях, сжимая в объятиях, словно младенца, объемистый сверток в коричневой бумаге.
– Вы должны держать их на холоде, – заявил он, ставя сверток на стол. – Тот человек сказал мне, чтоб я поставил их в холодильник до вашего прихода.
– Какой человек?
– Мистер Джонсон. Если бы каждый черномазый был похож на него, Нью-Йорк был бы лучшим местом. – Он сделал паузу. – Я зайду завтра с утра, закреплю кран.
Неделями она оставляла ему записки с жалобами, что на кухне течет кран, и безуспешно. При всем своем любопытстве он имел редкостный талант исчезать, когда нужно было сделать какую-то работу, даже маленькую. Теперь, несомненно, отношение его изменилось – он просто сиял при ее виде. Она поблагодарила его и закрыла дверь.
Гладкая коричневая бумага была закреплена скобками, без попытки имитировать фирменную упаковку. Она осторожно удалила их, и сняв бумагу, обнаружила выложенную мхом цветочную корзину, заполненную орхидеями – не теми, что видишь в цветочных магазинах, где обычно они белые и безжизненные, со стеблями, заключенными в стеклянные трубочки. Подобных орхидей она не видела никогда – странных, переливчатых цветов и форм, одни маленькие, как фиалки, другие – огромные. Они были подобраны с естественной простотой, так что, казалось, росли из мха.
К корзине была прикреплена простая белая карточка, гласившая: "Я получил их из Кайавы". Внизу Баннермэн размашистым почерком написал " Со множеством благодарностей. ААБ".
Она заварила себе чаю и села посмотреть на цветы, которые словно освещали комнату. Сами по себе цветы не удивляли. Она не получала цветов каждый день или даже каждый месяц, но подобного жеста как раз ожидаешь от мужчины старшего возраста – хотя Баннермэн был настолько старше большинства ее знакомых мужчин, что по отношению к нему эта фраза теряла смысл.