Эти цветы, однако, представляли собой нечто совсем иное. Много ли людей могут прислать редкостные орхидеи из собственных оранжерей?
Она решила, что орхидеи – прекрасный предлог позвонить ему. Потом до нее дошло, что она не знает его номера.
Она повертела карточку в руке. На задней стороне тем же небрежным почерком был записан номер телефона.
Артур Баннермэн явно подумал обо всем.
– Господи Иисусе! – воскликнул Саймон, когда она рассказала ему об орхидеях. – Надеюсь, ты тщательно их разворачивала. Откуда ты знаешь – может он положил в мох бриллиантовый браслет.
– Не говори глупостей.
– Глупостей, как же! Герцог Вестминстерский послал Коко Шанель коробку шоколадных конфет, положив на дно бриллиант, так, чтоб она нашла его, когда съест все конфеты. Да, но Шанель, конечно, не е л а шоколада. Поэтому она отдала коробку горничной, а та съела верхний слой, а все остальное выбросила.
– Не думаю, Саймон, чтобы Артур Баннермэн поступил подобным образом.
– Может, и нет,
Настроение Саймона улучшилось, и они снова могли общаться. Алекса удивлялась, с чего бы. Иногда Саймон внезапно смягчался после ссор, но как правило, для этого требовалось извинение с ее стороны и определенные жертвы в пользу его желаний, либо хороший барыш, достаточно высокий, чтобы заставить его забыть о раненых чувствах. Улыбка Саймона выдавала, что он знает нечто, ей неизвестное. Она не стала спрашивать, что – он никогда не был способен хранить секрет достаточно долго, чтобы заставить набивать ему цену расспросами.
– Мне звонили из Музея Современного Искусства, – сказал он. – Там на кого-то явно произвел сильное впечатление баннермэновский Бальдур. Они тоже хотят приобрести картину для музея.
Он хрустнул суставами пальцев – звук, который она ненавидела.
– Ты понимаешь, что это означает повышение цен на Бальдура? Твой друг Баннемэн оказался, в конце концов, в выигрыше, раз Бальдур попадает в постоянную экспозицию музея. Завязав дружеские отношения с Баннермэном, детка, ты сделала умнейший ход за очень долгое время. Я горжусь тобой. – Он откашлялся. – И прошу прощения, что в ресторане вышел из себя. Никаких обид?
Она заверила его, что не затаила никаких обид, поздравила с удачей и вернулась в свою клетушку в офисе.
Она никогда не отличалась хитростью, и знала это по опыту, но не требовалось быть Маккиавелли, чтобы распознать, что здесь приложил руку Артур Баннермэн. Он догадался из ее слов, что Саймон зол на нее, и нашел легкий способ умиротворить его – способ сделать Саймона счастливым так, чтобы она могла проводить время с Баннермэном. Честь возвышения Бальдура до музейного статуса упадет и на нее – превосходный обратный эффект, задуманный, несомненно, чтобы сделать е е счастливой. В образе действия Баннермэна была замечательная экономия. В то же самое время Баннермэн увеличил вдвое, даже втрое, цену приобретенной им картины, и все это – одним звонком кому-то из своих друзей в совете директоров Музея Современного Искусства.
Она потянулась к телефону и набрала его номер. Он ответил сразу же.
– Я звоню, чтобы поблагодарить вас за цветы. Они прекрасны.
– Правда? Мой отец очень интересовался орхидеями. В его дни теплицы Кайавы были знамениты. У него были такие сорта и гибриды, которые нигде больше не существовали – со всего мира приезжали ботаники, чтобы посмотреть на них. Боюсь, что большинство их сейчас потеряно.
– Я слышала, Музей Современного Искусства решил приобрести Бальдура?
Баннермэн хохотнул.
– Может, их внезапно озарило?
– Я подумала, что вы как-то к этому причастны.
– Одно слово умному человеку. Ничего больше. Ваш мистер Вольф должен быть доволен.
Он, казалось, сам был исключительно доволен собой. У нее чуть не сорвалось, что Саймон – не "ее" мистер Вольф, но вспомнив, как легко менялось настроение Баннермэна, она решила, что лучше это проглотить.
– Я никогда раньше не видела столько орхидей.
– Вы можете получить их сколько угодно. Элинор не занимается ими, так что они расцветают и опадают. Ужасное расточительство. Как во многом в Кайаве. – Он замолчал. В чем бы он ни затрагивал тему Кайавы, это, казалось, всегда расстраивало его.
– Я чудесно провела время, – сказала она, чтобы разбить молчание.
– Превосходно. Я тоже наслаждался. Сто лет себя так хорошо не чувствовал. Кстати, вы сегодня не свободны во время ланча? Мне хотелось бы кое-о чем с вами поговорить. Я не хотел бы монополизировать ваше время…
Она поиграла с мыслью сказать ему, что занята, но решила – не стоит. Ланч с Артуром Баннермэном был бы, конечно, интереснее, чем сэндвич с тунцовым салатом на ее столе.
– Конечно, я могу выйти на ланч, – сказала она легким тоном, предполагавшим, что ее не волнует, пойти или остаться. Не было смысла, в конце концов, облегчать ему подходы.
– Вы уверены, что мистер Вольф не станет возражать?
– Саймон, возможно, даже не заметит. – А если бы заметил, подумала она, то был бы в восторге – действительно, ее дружба с Баннермэном была лучшим, что она сделала для Саймона за долгое время – с его точки зрения: удачный прорыв, который может привести куда угодно. – Конечно, он не станет возражать.
– Ну, хорошо. Я пришлю за вами Джека к половине первого. Встретимся в Фонде.
– Почему в Фонде? – удивилась она. Фонд Банермэна был почти столь же знаменит, как Фонд Форда или Гуггенхейма. Он начинал существование, как своего рода касса для частных исследований по заказу Баннермэнов, то теперь стал неотъемлемой частью культурной и научной жизни Америки, финансируя исследовательские гранты, комиссии, стипендии и конференции по всем представимым темам. Его штаб-квартиры ежедневно осаждались творческими личностями вех мастей. Она слегка пожалела, что ее не пригласили в "Лютецию", или "Времена года" или "21"[21], или куда-нибудь еще, куда был вхож Баннермэн. Ей нравилось, когда ей восхищались, и она не считала, что привлекательная молодая женщина должна этого стыдиться. Честно говоря, она бы предпочла сама заказать что-нибудь из меню, чем получить то, что слуги Баннермэна для него приготовили.
Если они собираются продолжать встречаться, решила она, нужно приложить усилия, чтобы заставить его изменить своим привычкам.
Она не подумала, что это будет трудно.
На здании не было никакой надписи. Оно казалось почти вызывающе анонимным. Распложенное напротив парка скульптур Музея Современного Искусства, сразу за углом от Университетского Клуба, оно являло собой один из последних и наиболее ценных образцов настоящих городских особняков, – пятиэтажное здание, в превосходной сохранности – из тех зданий, за снос которого любой подрядчик отдал бы свой глазной зуб. Полированные мраморные ступени вели к изукрашенному подъезду, каким толстосумы девятнадцатого века заявляли о своем богатстве – нимфы, дельфины и мускулистые боги верхом на конях карабкались вверх, дабы поддержать блистающий бронзовым орнаментом балдахин. Двери в стиле модерн были из кованого железа и светонепроницаемого стекла, и выглядели так, будто не предназначались для людей нормальных размеров.
С боковой стороны здания, на уровне улицы, была более скромная дверь. Джек проводил ее туда, открыл дверь и оставил в элегантно обставленном холле. Прямо перед ней был лифт. Она нажала кнопку и вошла. Лифт двинулся автоматически. На стене его висела картина Мондриана. Это в стиле Баннермэна, подумала она – он вешает в лифте такие картины, какие другие люди повесили бы над камином или в гостиной.
Дверь беззвучно открылась, и Алеса очутилась в помещении, скорее напоминающем современную гостиную, чем офис. Световые люки и скрытые светильники делали ее просторной, как оранжерея, хотя было в этой комнате нечто антисептическое, словно она была нежилой. Артур Баннермэн, улыбась, стоял у камина.
– Как любезно, что вы пришли, – сказал он, словно она была здесь по делам. Он, казалось, нервничал. В углу комнаты поблескивал хромом и стеклом передвижной столик. Баннермэн придвинул его и налил себе виски. Подумал, и щедро удвоил дозу. Для Алексы он открыл бутылку "перье". Неужто он потрудился приобрести запас для нее? – удивилась она. И не могла не заметить, что еще больше ему пришлось потрудиться, открывая бутылку. Казалось, подобных мелких обязанностей хозяина он лично не исполнял годами. Изодранную в клочья пробку он вытащил с видом человека, только что совершившего действия, потребовавшие исключительной ловкости.
– Здесь нет слуг, – пояснил он. – Не как на той проклятой квартире, где они вечно путаются под ногами. – Он сел на софу и похлопал по подушке, указывая, что ей следует сесть рядом с ним.
На серебряном подносе на стеклянном кофейном столике перед ними был сыр и крекеры. Баннермэн принялся тщательно перекладывать крекеры, словно хотел чем-то занять руки. Он не взял ни одного, и ей не предложил.
– Иногда людям нужно место… ну, чтобы отдохнуть, – сказал он.
– Я догадываюсь.
Он осторожно положил руку ей на колено.
– Здесь есть свои преимущества, – самодовольно заявил он. – Прекрасное, уединенное место, прямо в нижнем Манхэттене – и никто даже не знает, что оно сущестует.
– Я думала, что все это здание – офис.
– Все так думают, черт подери. В этом все дело. Даже большинство тех, кто здесь работают, не знают об этой квартире. А те, кто знают, считают, что она для приезжающих важных особ. Так оно и есть, более или менее. Здесь останавливаются разные люди, которые хотят избежать встречи с прессой. Чертовски полезная вещь, когда занимаешься политикой. Да и бизнесом, в наше время…
– Наверное…
– Без сомнения, – прогремел он, словно собирался продать ей квартиру. Он осушил бокал и бросил мрачный взгляд на сыр и крекеры. Рядом с серебряным подносом лежал ключ на золотой цепочке. – Не буду ходить вокруг да около, – наконец произнес он. – Я много думал о вас. – Пауза. – Знаете, вы дьявольски привлекательная женщина, – сказал он тоном, предполагавшим, что этот факт мог ускользнуть от ее внимания.