– Может, мне его прибить, шеф? Или расквасить его жирную рожу?
Льюэл стоял, пытаясь отдышаться, а Ирен выглядела очень напуганной.
– Вы там, все назад! – крикнул Билл, прикладывая к лицу носовой платок и опираясь на руку автора, – все, слышите, все вернулись на места. Сцену еще раз и без болтовни. Иди обратно, Льюэл.
И не успев этого понять, все вернулись на сцену, Ирен схватила Льюэла за руку и быстро что-то еще зашептала. Кто-то включил огни в зале на полную мощь и теперь лихорадочно пытался приглушить освещение. Когда Эмми вышла во время своей сцены, она увидела, бросив быстрый взгляд, что Билл сидит с лицом, закрытым окровавленным платком. Она возненавидела Льюэла и боялась, что сегодня все закончится и им придется возвращаться в Нью-Йорк. Но Билл не позволил собственной глупости испортить шоу, поскольку понимал, что дальнейшие угрозы Льюэла покинуть шоу нанесут урон его профессиональной репутации. Акт закончился, и следующий начался без перерыва. Когда все завершилось, Билл тут же ушел.
Следующим вечером во время представления он сидел на стуле за кулисами, откуда можно было видеть всех входящих и выходящих. На опухшем лице расцветали огромные синяки, но он, казалось, не замечал этого. Комментариев не было. Один раз он ненадолго вышел в зал, а когда вернулся, прошел слух, что двое дельцов из крупных агентств Нью-Йорка присматриваются к сделке. Он сделал хит, они все его сделали.
При виде человека, сделавшего для всех так много, в Эмми поднялась волна благодарности. Она подошла и поблагодарила его.
– Да, рыжая, я знаю, как правильно выбрать, – сказал он угрюмо.
– Спасибо, что выбрали меня.
И внезапно Эмми не смогла сдержать порыв.
– У вас все лицо разбито, – воскликнула она. – Я считаю, вы поступили очень храбро вчера вечером, не дав всему развалиться на части.
Он пристально посмотрел на нее, а затем попытался безуспешно изобразить подобие иронической улыбки на разбитом лице.
– Ты восхищаешься мной, детка?
– Да.
– И даже когда я застрял в этих чертовых стульях, ты все равно восхищалась мной?
– Вы быстро со всем разобрались.
– Тебе должно польстить то, что ты нашла нечто, достойное восхищения, в том идиотском бардаке.
В ней забурлило счастье.
– Как бы то ни было, вы все сделали правильно.
Она выглядела такой свежей и юной, что Билл, у которого был по-настоящему отвратительный день, захотел прижаться своей разбитой щекой к ее щеке.
Назавтра он забрал с собой в Нью-Йорк и синяки, и желание. Синяки уже побледнели, однако желание осталось. И когда они стали играть спектакль и он увидел, как другие мужчины толпятся вокруг нее, привлеченные ее красотой, для него и успех и пьеса стали ею, и ради нее он приходил в театр. После успешного сезона спектакль закрыли, и теперь ему нужен был кто-то, чтобы разделить с ним серые будни, в которых было слишком много алкоголя. Ранним июнем они внезапно поженились в Коннектикуте.
III
Двое мужчин сидели в «Гриль Савой» в Лондоне, дожидаясь четвертого июля. Стоял конец мая.
– А он славный парень? – спросил Хаббл.
– Очень славный, – ответил Бранкузи. – Очень приятный, красавчик и знаменитость. – И спустя мгновение он добавил: – Я бы хотел, чтобы он вернулся домой.
– Вот чего я не понимаю, – сказал Хаббл. – Местный шоу-бизнес – не чета американскому. Ради чего он здесь торчит?
– Он вхож в круг лордов и леди.
– Правда?
– На прошлой неделе, когда я его встретил, он был в компании с тремя леди – леди Такая-то, леди Сякая-то и леди Растакая-то.
– Я думал, он женат.
– Женат уже три года, – сказал Бранкузи, – и у него чудесный ребенок, а скоро будет еще один.
Он оборвал себя на полуслове, увидев Мак-Чесни. Глаза на его слишком американском лице дерзко рассматривали все вокруг поверх воротника пальто.
– Привет, Мак. Познакомься с моим другом мистером Хабблом.
– Бонжур, – сказал Билл. Он сел, продолжая осматриваться кругом, чтобы понять, кто присутствует. Спустя несколько минут Хаббл ушел, и Билл спросил:
– Что это за птица?
– Он здесь всего лишь месяц и пока титула у него нет. А ты здесь уже полгода, помнишь?
Билл нахмурился.
– Думаешь, я слишком высоко мечу? Я не питаю никаких иллюзий. Мне это нравится, меня это захватывает. Я хотел бы стать маркизом Мак-Чесни.
– Может, ты допьешься до того, чтобы поверить в это? – предложил Бранкузи.
– Закрой свой рот. Кто сказал, что я пью? Об этом они сейчас болтают? Послушай-ка, назови мне хоть одного американца в истории театра, который добился бы такого успеха в Лондоне, который есть у меня, и меньше чем за восемь месяцев, и я завтра же поеду с тобой в Америку. Просто назови имя.
– Это все благодаря старым шоу. В Нью-Йорке было два провала.
Билл вскочил, его лицо затвердело.
– Кем ты себя возомнил? – воскликнул он. – Ты пришел сюда только для того, чтобы разговаривать со мной подобным образом?
– Не распаляйся, Билл. Я просто хочу, чтобы ты вернулся домой. И для этого я скажу что угодно. Поставь еще три сезона, как в 22-м и 23-м, и тебе хватит этого до конца жизни.
– Меня тошнит от Нью-Йорка, – сказал Билл угрюмо. – Сегодня ты король. Но вот у тебя две неудачи, и ты уже летишь вниз во весь опор.
Бранкузи покачал головой.
– Они не поэтому так говорили. А потому, что вы поссорились с Аронсталем, вашим лучшим другом.
– К черту таких друзей.
– И тем не менее ваш лучший партнер по бизнесу. Тогда…
– Я не хочу об этом говорить. – Он посмотрел на часы. – Послушай, Эмми неважно себя чувствует, так что я сегодня не смогу поужинать с тобой. Загляни в контору, перед тем как отчалишь.
Пять минут спустя, стоя у прилавка с сигарами, Бранкузи увидел Билла, снова заходящего в «Савой» и спускающегося в чайную комнату.
«Рожден быть дипломатом, – подумал Бранкузи. – Раньше он говорил, что у него назначена встреча. Все эти лорды и леди добавили ему лоску».
Возможно, это слегка его задело, хотя и не в его характере было быть задетым. И он на этом же месте принял решение, что ставки Мак-Чесни резко понизились, и в типичной для себя манере выкинул его из головы отныне и навсегда.
Внешне ничего не указывало на то, что Билл теряет очки, за хитом на Нью-Стрэнд следовал хит в театре «Принца Уэльского», и еженедельный доход тек такой же рекой, как и два-три года назад в Нью-Йорке. Будучи определенно человеком действия, он только укрепился, сменив дислокацию. И человек, который час спустя завернул на ужин в его дом в Гайд-парке, имел все признаки предприимчивого человека, не достигшего еще и тридцати. Эмми, очень усталая и неповоротливая, лежала на диване в гостиной на верхнем этаже. Он на минуту сжал ее в объятьях.
– Уже скоро, – сказал он. – Ты прекрасна.
– Не будь смешным.
– Это чистая правда. Ты всегда прекрасна. Не знаю почему. Возможно, потому, что в тебе есть стержень и он всегда виден, даже когда ты выглядишь как сейчас.
Ей было приятно, и она провела рукой по его волосам.
– Стержень – это лучшее, что есть в мире, – воскликнул он. – А у тебя он потверже, чем у многих моих знакомых.
– Ты видел Бранкузи?
– Видел, видел этого паршивца. Я решил не звать его к ужину.
– А в чем дело?
– Да ни в чем. Он много о себе возомнил, припомнил ссору с Аронсталем, как будто в этом была моя вина.
Она засомневалась, крепко сжав губы, но затем тихо произнесла:
– Ты ввязался в ту драку с Аронсталем, потому что был пьян.
Он нетерпеливо вскочил.
– Если ты собираешься начать…
– Нет, Билл, но ты пьешь чересчур много. Ты и сам это знаешь.
Признав за ней правоту, он уклонился от разговора, и они вошли в столовую. Под действием бутылки кларета он решил, что с завтрашнего дня не будет пить до того момента, пока не родится ребенок.
– Я всегда могу остановиться, когда захочу, не так ли? И я всегда делаю то, что говорю. Ты еще ни разу не видела, чтобы я сдался раньше времени.
– Да, это правда.
Они вместе выпили кофе, и после этого он поднялся.
– Возвращайся пораньше, – сказала Эмми.
– Конечно. В чем дело, детка?
– Просто хочется плакать. Не обращай на меня внимания. Все, иди, не стой здесь как истукан.
– Но я правда волнуюсь. Я не люблю видеть, как ты плачешь.
– Просто я не знаю, куда ты ходишь по вечерам, я не знаю, с кем ты. И еще эта леди Сибил Комбринк, которая все звонит и звонит. Все в порядке, я полагаю, но я просыпаюсь среди ночи и чувствую себя такой одинокой, Билл. Это все потому, что мы никогда не расставались до недавних пор, правда, Билл?
– Но мы все еще вместе. Что с тобой стряслось, Эмми?
– Я знаю. Это просто какое-то помешательство. Мы ведь никогда не обидим друг друга, правда? Мы никогда…
– Ну конечно же нет.
– Возвращайся пораньше, ну или когда сможешь.
Он на минутку заглянул в театр «Принца Уэльского», затем пошел в гостиницу по соседству и набрал номер.
– Я бы хотел поговорить с ее светлостью. Звонит мистер Мак-Чесни.
Прошло какое-то время, прежде чем леди Сибил ответила:
– Однако, какой сюрприз. Прошло уже несколько недель, с тех пор как мне повезло в последний раз услышать твой голос.
Слова были похожи на удары плеткой, а голос холоден как лед, эта манера стала популярной с тех пор, как британские леди стали стараться походить на свой литературный облик. На секунду это заворожило Билла, но только на секунду. Он предпочитал не терять головы.
– Не было и минуты свободной, – просто сказал он. – Ты ведь не злишься, правда?
– Едва ли я могу злиться.
– А я вот боялся, что можешь, ты ведь даже не прислала мне приглашение на сегодняшнюю вечеринку. Я подумал, что после того разговора мы обо всем договорились…
– Ты много говоришь, – сказала она. – Возможно, чересчур много.
И внезапно, к удивлению Билла, она повесила трубку.
«Играем со мной в британку, – подумал он. – Маленький скетч под названием “Дочь тысячи графов”».