– Ты должен мне все рассказать, иначе я останусь здесь, пока не узнаю, – весело сказала она.
Он замялся и насупился: «Он кое о чем меня попросил».
Жаклин сразу все поняла, скорее, она даже раньше начала догадываться, в чем дело.
– А, – ее голос немного дрожал. – Он взял взаймы у тебя денег?
– Совсем немного.
– Сколько?
– Всего три сотни.
– Три сотни? – В голосе послышались стальные нотки. – Сколько мы тратим в месяц, Джим?
– Что? Что такое? Сотен пят-шесть, я полагаю. – Он неуверенно на нее посмотрел. – Джеки, послушай, Бронсон отдаст их. У него сейчас небольшие проблемы. Он совершил одну ошибку с той девушкой из Уодмира…
– А еще он хорошо знает, что тебя можно легко раскрутить, поэтому и заявился сюда, – прервала его Жаклин.
– Да нет же, – попытался он возразить для проформы.
– Тебе не приходило в голову, что я могу найти этим трем сотням лучшее применение? – с нажимом спросила она. – И как насчет поездки в Нью-Йорк, которую мы не могли себе позволить в прошлом ноябре?
Улыбка медленно исчезала с лица Мейзера. Он встал, чтобы закрыть дверь, отделяющую их от общего офиса.
– Послушай, Джеки, – начал он, – ты просто не понимаешь. Бронсон один из тех, с кем я обедаю почти каждый день. Мы играли вместе, когда были детьми, мы вместе ходили в школу. Разве ты не видишь, что я именно тот человек, к которому бы он пришел, окажись он в беде. И именно поэтому я не смог отказаться.
Жаклин передернула плечами, как будто хотела отмахнуться от этих объяснений.
– Что ж, – решительно сказала она. – Я только знаю, что он не самый хороший малый. Он всегда подшофе, и если он решил не работать, то это его дело, но при чем здесь ты?
Они сидели по обе стороны стола, и каждый вел себя так, как будто разговаривал с неразумным младенцем. Каждое предложение они начинали со слова «Послушай!», а на лицах застыло выражение вынужденного терпения.
– Если ты не понимаешь, я не могу тебе это объяснить, – заключил Мейзер после пятнадцати минут обсуждения этого раздражающего его вопроса. – Такие обязательства имеют право на существование в мужской компании, и к ним нужно прислушиваться. Это намного сложнее, чем просто взять и отказать, особенно при моем роде занятий, когда так много зависит от расположения нужных людей.
Сказав это, Мейзер надел пальто. Он собирался поехать с ней домой на трамвае, чтобы пообедать. Они временно оказались без машины – старую продали, а новую купят весной. И сейчас трамвай оказался особенно некстати. Спор, возникший в офисе, мог быть забыт при прочих обстоятельствах, но то, что последовало, занесло в маленькую ранку гнойную инфекцию.
Они нашли места в начале вагона. Февраль близился к концу, и неистовое беспощадное солнце превращало жидкий уличный снежок в грязноватые веселые ручейки, которые звонко стекали в сточные канавы. Из-за этого в вагоне было мест больше обычного и никто не стоял. Вагоновожатый даже открыл окно, и золотистый весенний ветерок выдувал последние зимние пылинки из вагона.
Жаклин с удовольствием подумала, что муж, сидящий рядом с ней, симпатичнее и добрее прочих мужчин. Глупо было бы стараться изменить его. Возможно, Бронсон действительно вернет деньги, да и три сотни – это не целое состояние. Конечно, у него не было никакого права так делать, но что теперь…
Ее размышления прервали пассажиры, толкающиеся в проходе, и она изо всей силы захотела, чтобы они прикрывали рукой рот во время кашля. Остается только надеяться, что Джим уже скоро обзаведется новой машиной. Никогда не знаешь, какую заразу можно подхватить в этих трамваях.
Она повернулась к Джиму, чтобы обсудить этот вопрос, но в этот момент Джим поднялся, чтобы уступить свое место женщине, стоящей рядом с ним в проходе. Она, пробурчав что-то невнятное, уселась. Жаклин нахмурилась.
Женщине было около пятидесяти, и она была огромная. Только сев, она попыталась уместиться на свободной части сиденья, но уже через минуту начала ерзать, пытаясь отвоевать все больше и больше пространства для всех своих жировых складок, пока наконец этот процесс не перешел в злобное толкание. Когда вагон качало в ее строну, ей приходилось скользить по сиденью вместе с ним, но при другом повороте она умудрилась, прибегнув к хитроумным маневрам, хорошенечко укрепиться, и этот раунд остался за ней.
Жаклин посмотрела на мужа – он покачивался, держась за ремень, – и ее сердитый взгляд убедил его в том, что она совершенно не одобряет его поступка. Он беззвучно извинился и поспешно сосредоточил все внимание на пачке трамвайных билетов. Толстуха еще раз подвинулась в сторону Жаклин, сейчас она уже практически уселась к ней на колени. Затем она посмотрела на миссис Джеймс Мейзер заплывшими глазами, в которых было заметно неодобрение, и закашлялась ей прямо в лицо.
С приглушенным восклицанием Жаклин поднялась на ноги, с энергичным напором протиснулась мимо мясистых колен и, пунцовая от ярости, устремилась в заднюю часть вагона. Там она ухватилась за поручень, и к ней тут же присоединился муж, всем видом показывающий обеспокоенность.
Они не обменялись и словом и в молчании простояли следующие десять минут, а группа мужчин, сидящих впереди них, шелестела газетами, сосредоточенно уставившись на страничку с комиксами.
Они вышли из трамвая, и Жаклин наконец взорвалась.
– Ты остолоп! – яростно закричала она. – Ты не видел, какой ужасной женщине ты уступаешь место? Почему бы тебе для разнообразия не подумать обо мне вместо каждой встречной самовлюбленной толстухи?
– Откуда мне было знать…
Но Жаклин уже разозлилась на него как никогда, обычно на него никто никогда не злился.
– Ты не заметил, хоть кто-нибудь из этих мужчин уступил мне место? Неудивительно, что в понедельник ты слишком устал, чтобы прогуляться со мной. Ты, вероятно, уступил свое место кому-нибудь – какой-нибудь ужасной польской посудомойке, сильной как бык, которой и постоять несложно.
Они шли по слякоти, с остервенением проваливаясь в лужи. Смущенный и расстроенный, Мейзер не мог выдавить из себя ни оправданий, ни объяснений.
Жаклин осеклась на полуслове и повернулась к нему с лукавым блеском в глазах. Слова, которыми она закончила этот разговор, вероятно, были самыми неприятными из всех, ему сказанных.
– Твоя проблема, Джек, причина, по которой ты становишься такой легкой добычей, в том, что у тебя в голове бродят идеи студента-первогодка. Ты – профессиональный славный парень.
II
Происшествие и все неприятности, связанные с ним, были забыты. Легкий характер Мейзера помог сгладить все острые углы, не прошло и часа. Отголоски этой бури вспыхивали еще несколько дней, а потом постепенно ушли в темницу забвения. Я говорю «темница» потому, что забвение, к сожалению, никогда не бывает окончательным. Эту тему перевесил тот факт, что Жаклин, со своим обывательским духом и хладнокровием, вступила на долгий и напряженный путь вынашивания ребенка. Ее природные страхи и предрассудки стали еще сильнее. Был уже апрель, а машину они так и не купили. Мейзер обнаружил, что ему почти ничего не удается откладывать, а меньше чем через полгода у него на руках окажется полноценная семья. Это беспокоило его. Морщинки – маленькие, почти незаметные, не причиняющие беспокойства – впервые появились как тень вокруг его честных, доброжелательных глаз. Сейчас он засиживался надолго после наступления весенних сумерек и постоянно брал с собой работу. С новой машиной пришлось повременить.
Стоял апрельский полдень, и весь город вышел за покупками на Вашингтон-стрит. Жаклин медленно прохаживалась мимо магазинов, без лишних страхов или беспокойства размышляя о той форме, которую вынужденно принимала сейчас ее жизнь. Воздух пах сухой летней пылью, солнечные лучики весело отражались от зеркальных витрин, превращаясь в бензиновые радуги там, где на асфальте оставались следы от машин.
Жаклин остановилась. Меньше чем в шести футах от нее на краю тротуара был припаркован новенький сверкающий спортивный родстер. Около него стоя беседовали двое мужчин, и в тот момент, когда в одном из них она узнала молодого Бронсона, до нее долетел обрывок фразы:
– Ну, что скажешь? Получил его этим утром.
Жаклин резко развернулась и быстрым чеканным шагом отправилась в офис мужа. Коротко кивнув стенографистке, она прошла мимо нее в кабинет. Мейзер взглянул на нее с удивлением, вызванным внезапностью вторжения.
– Джим, – у нее перехватило дыхание, – Бронсон вернул тебе те три сотни?
– А что? Нет, – неуверенно ответил он. – Пока нет. Он был здесь на прошлой неделе и объяснил, что у него сейчас трудности.
В ее глазах засветилось мрачное торжество.
– Ой, правда? – резко сказала она. – Что ж, он только что купил новую спортивную машину, которая стоит, должно быть, около двадцати пяти тысяч долларов.
Он недоверчиво покачал головой.
– Я видела ее, – настаивала она. – Я слышала, как он сказал, что только что купил ее.
– Он сказал мне, что у него сейчас проблемы, – безнадежно повторил он. Жаклин громко выдохнула.
– Он использовал тебя. Он знал, что ты поможешь, и он использовал тебя. Неужели ты не видишь? Он хотел, чтобы ты купил ему машину, и ты купил. – Она горько рассмеялась. – Он наверняка надрывается от хохота, думая о том, как просто обвел тебя вокруг пальца.
– Нет-нет, – протестовал Мейзер с выражением шока на лице, – ты, должно быть, приняла за него другого.
– Мы ходим пешком, а он катается на наши денежки, – возбужденно прервала она его. – Ох, это сильно, это очень сильно. Посмотри, – в ее голосе зазвучали визгливые нотки, она пыталась сдержаться, но оттенок презрения все же проскочил. – Ты половину времени проводишь, делая вещи для людей, которым наплевать на то, что с тобой будет. Ты уступаешь место в трамвае всяким отбросам и приходишь домой вымотанный настолько, что даже пошевелиться не в силах. Ты присутствуешь на всех возможных заседаниях разных комитетов, что отнимает у тебя как минимум час в день, и не получаешь за это ни цента. Тебя в конце концов используют! Я просто не могу этого вынести. Я думала, что выходила замуж за мужчину, а не за Самаритянина, который хочет спасти весь мир.