Тело Кэри Слоуна было найдено на следующий день на нижней перекладине одной из опор моста Квинсборо. В темноте и очень взволнованный, он решил, что это вода течет внизу, но уже меньше чем через секунду это стало не важно, если только он не решил потратить эту секунду, чтобы подумать в последний раз об Эдне и прокричать ее имя, в тот момент, когда он беспомощно рухнет в воду.
VII
Энсон никогда не винил себя за участие в этом деле, ситуация, которая привела к этому, не имела к нему отношения. Но он страдал от неправильности произошедшего, и обнаружил, что его самая старинная и, наверное, самая важная дружба закончилась. Он не знал, какую именно извращенную версию истории рассказала Эдна, но отныне вход в дом дяди был для него заказан.
Перед самым Рождеством миссис Хантер совершила последнее путешествие на небеса, обещанные англиканской церковью, и Энсон стал во главе семьи. Незамужняя тетушка, жившая с ними долгие годы, взяла на себя заботы о доме и предпринимала безуспешные попытки опекать младших девочек. Все дети были менее независимы, чем Энсон, и более консервативны и в вопросах морали, и в собственных недостатках. До смерти миссис Хантер перенесла первый выход в свет одной из дочерей и свадьбу другой. И еще она вытащила на поверхность что-то глубоко материальное во всех них, и с ее уходом тихому роскошному превосходству Хантеров пришел конец.
Взять хотя бы то, что недвижимость, существенно отягощенная двумя налогами на наследство и требующая в недалеком будущем раздела между шестерыми детьми, больше не являлась таким уж лакомым кусочком. Энсон заметил за сестрами обычай говорить с уважением о семьях, чье имя ничего не значило еще двадцать лет назад. Его собственное ощущение превосходства больше не отражалось на них, просто иногда они вели себя как заправские снобы, и ничего более. Более того, это было последнее лето, которое они проведут в поместье в Коннектикуте, слишком сильными были протесты против этого: «Кому придет в голову тратить самые лучшие летние месяцы, сидя взаперти в этом старом мертвом городе?» С неохотой он уступит, и дом будет выставлен на продажу осенью, а на следующее лето они снимут дом поменьше где-нибудь в Уэстчестере. Это был шаг назад от идеи богатого, но скромного образа жизни, принадлежащей его отцу, и, хотя он пошел навстречу, это беспокоило его, пока мама была жива, он ездил туда не реже чем раз в две недели, даже в свои самые разгульные годы.
Несмотря на то что он тоже был частью этих перемен, его сильное жизненное чутье отвело его, когда ему было чуть за двадцать, от пустых ценностей этих несостоявшихся представителей праздного класса. Он не осознавал этого со всей ясностью и все еще ощущал, что существует какая-то норма, какой-то стандарт общества. Но никакой нормы не было, и сомнительно, чтобы хоть какая-то норма существовала во всем Нью-Йорке. Те немногие, которые все еще платили и боролись за то, чтобы войти в определенный круг, преуспев, видели только общество, в котором едва теплилась жизнь, или, что еще хуже, обнаруживали за своим столом богему, от которой так стремились скрыться.
К двадцати девяти годам главной заботой Энсона стало его растущее одиночество. Теперь он был уверен, что никогда не женится. Число свадеб, на которых он был лучшим другом или шафером, уже нельзя было сосчитать, у него дома была специальная полка, забитая галстуками, напоминавшими о той или другой свадьбе, о романах, не продержавшихся и года, и о парах, навсегда исчезнувших из его жизни. Булавки для галстука, позолоченные карандаши, запонки – все эти подарки от поколения женихов прошли через его коробку с украшениями и навсегда пропали, и с каждой новой церемонией он был все менее и менее способен представить себя на месте жениха. Под его сердечным и доброжелательным отношениям ко всем этим свадьбам скрывалось отчаяние по поводу своей собственной.
И как только ему исполнилось тридцать, он впал в нешуточную депрессию от того, что браки, особенно из числа последних, разрушают его дружеские связи. У целых групп людей появилась приводящая в замешательство особенность растворяться и исчезать. Его собственные однокашники – а ведь именно им он уделял больше всего времени и сил – были самыми трудноуловимыми. Большинство из них с головой погрузились в домашний уклад, двое умерли, один теперь жил за границей, а еще один в Голливуде писал сценарии продолжения картин, на которые Энсон честно ходил.
Большинство из них, однако, только наездами бывали в городе, а их запутанная семейная жизнь вертелась вокруг загородных клубов, и именно с ними он наиболее остро чувствовал отчуждение.
На первых порах брака они все нуждались в нем, он давал советы об их прохудившихся финансах, разрешал их сомнения по поводу пригодности двухкомнатной квартиры с ванной для ребенка, он был для них огромным внешним миром. Но теперь их финансовые проблемы остались в прошлом, а с тревогой ожидаемый малыш вырос и стал частью семьи. Они всегда были рады повидаться со стариной Энсоном, но к его приходу они наряжались и старались произвести впечатление собственной значимостью, а свои проблемы предпочитали держать при себе. Он был им больше не нужен.
За пару недель до его тридцатого дня рождения последний из его старых и близких друзей женился. Энсон выступил в своей привычной роли лучшего друга, подарил свой обычный серебряный чайный сервиз и, как обычно, пожелал счастливого пути у парохода «Гомерик». Это был жаркий майский день, и по дороге с пирса он осознал, что все начинает закрываться и он свободен до утра понедельника.
– Так куда пойдем? – спросил он себя.
Конечно, в Йельский клуб, партия в бридж перед ужином, затем четыре-пять коктейлей в чьей-нибудь комнате и приятный, слегка размытый вечер. Он ощутил сожаление, что сегодня жених не составит ему компанию: они знали, как с толком провести такие ночки, знали, как привлечь женщин, и как от них избавиться, и сколько именно внимания заслуживает каждая из девушек в порыве их гедонизма. Вечеринка легко видоизменялась – ты брал определенных девушек в определенные места и просто тратил деньги, чтобы поразить их, ты выпивал, но немного, однако чуть больше, чем следовало, и в определенное время ты вставал и заявлял, что тебе пора домой. И таким образом ты избегал друзей из колледжа, нахлебников, возможных помолвок, драк, сантиментов и неблагоразумных поступков. И только так это и работало. Все остальное было неразумной тратой времени.
Наутро не приходилось ни о чем страшно сожалеть, ты не давал никаких обещаний, но если ты немного дал себе волю и твое сердце вышло из-под контроля, ты всего лишь садился в машину и уезжал без предупреждения на несколько дней и спокойно ждал, пока усиливающаяся скука не приведет к еще одной вечеринке.
В вестибюле Йельского клуба было пустынно. В баре три недавних выпускника мельком и без интереса взглянули на него.
– Привет, Оскар, – поздоровался он с барменом. – Мистер Кейхилл не заглядывал сегодня?
– Мистер Кейхилл уехал в Нью-Хейвен.
– Вот как? А что такое?
– Уехал посмотреть игру. Многие молодые люди уехали.
Энсон еще раз осмотрелся, поразмышлял минуту, затем вышел и направился в сторону Пятой авеню. Через широкие окна одного из клубов, в котором он состоял – и в котором был едва ли раз за последние пять лет, – седой мужчина с водянистыми глазами уставился на него. Энсон быстро отвернулся, обреченность и надменное одиночество этого человека нагнали на него тоску. Он остановился и, повернув обратно, пошел по 47-й улице по направлению к квартире Тика Уордена. Тик и его жена когда-то были его самыми близкими друзьями, и в этот дом он наведывался во времена романа с Долли Каргер. Но Тик имел склонность к выпивке, а его жена во всеуслышание объявила, что Энсон оказывает на него плохое влияние. Это замечание дошло до Энсона в преувеличенной форме, и когда они со всем разобрались, магия близости уже была нарушена и никогда так и не восстановилась.
– Мистер Уорден дома? – спросил он.
– Они уехали за город.
Эта новость внезапно подкосила его. Они уехали за город, а он ничего об этом не знал. Два года назад он знал бы точный день и час отъезда, и пришел бы выпить по стаканчику на дорожку, и уже планировал бы свой первый визит к ним. А сейчас они уехали, не сказав ни слова.
Энсон посмотрел на часы и решил провести этот уик-энд со своей семьей, но единственный поезд был местный, что обещало три часа тряски в жуткой жаре. И завтра нужно будет сидеть за городом, и в воскресенье тоже, а у него не было никакого настроения играть в бридж с вежливыми выпускниками, а после ужина танцевать в сельском клубе, имитируя веселье, которое так хорошо удавалось его отцу.
– Ну уж нет, – сказал он самому себе. – Нет.
Он был видным, производящим впечатление молодым человеком, сейчас уже довольно крепкого сложения, но ни в чем другом не проявлявшим следов разгульной жизни. Он мог быть опорой чего-нибудь – но это не касалось общественных ценностей, иногда как раз напротив – опорой закона или церкви. Он постоял некоторое время без движения в переулке перед жилым домом на 47-й улице, почти впервые в жизни ему было нечем заняться.
Затем он быстро пошел в сторону Пятой авеню, как будто внезапно вспомнил о назначенной встрече. Необходимость подобного притворства немного роднит нас с собаками, и я думаю, что Энсон в тот день был похож на породистого пса, перед которым закрыли знакомую дверь. Он собирался повидаться с Ником, некогда модным барменом, которого зазывали на все частные вечеринки, а теперь разливающим охлажденное безалкогольное шампанское в подземных лабиринтах гостиницы «Плаза».
– Ник, – спросил он, – что произошло вокруг?
– Все умерло, – ответил Ник.
– Сделай мне «Виски Сауэр». – Энсон протянул бутылку через прилавок. – Ник, девушки стали другие; у меня была маленькая подружка в Бруклине, и на прошлой неделе она вышла замуж, даже не сказав мне.
– Это точно? Ха-ха-ха, – дипломатично ответил Ник. – Подшутила над вами, значит.