Снарядил Василий свои белопарусные кораблики и поехал к Ильменю-озеру, свернул на Волгу-матушку; едет день, другой, встречается купеческий корабль, нагруженный богатыми заморскими товарами.
Спрашивают купцы дружинушку Буслаева:
— Куда путь держите, за делом или так погулять по морю, с кем-нибудь удалью переведаться?
— Не гулять едем по морю, — говорит Василий, — едем в Святой град грехи свои тяжкие замаливать; не знаете ли вы прямого пути в Святую землю?
Отвечают купцы:
— Не проехать вам, добрые молодцы, прямоезжей дорогой, стоит на ней заставой целый разбойничий стан. А поезжайте вы дорожкой окольной, хоть и надо ехать по ней целых полтора года.
— Стыдно мне, — говорит Буслаев, — ездить окольными дорожками, поедем прямым путем!
Доехали они до заставы; испугались разбойники, увидав Васильеву дружину.
— Беда нам пришла: ведь это сам Василий Буслаевич жалует к нам со своей дружиной!
Приняли их разбойники очень радушно, хлеб-соль поднесли да дары богатые дали им и надежного человека, который проводил бы их до Иерусалима. Приехал Василий в Святой град, отслужил панихиду по отце своем, Буслае, поклонился гробу господню, а потом пошли все купаться в Иордане. И позабыл Василий завет своей матушки, выкупался в святой реке нагим телом.
На Фаворе-горе увидел Василий с дружиной соборную церковь с двенадцатью престолами, а стоит она на том месте, где преобразился сам Спаситель. Недалеко от церкви на обратном пути увидели они на земле в пыли кость богатырскую. Стал Василий толкать ногой кость, шелковой плеткой ее похлестывать.
— Чья это тут кость валяется — татарина-басурмана или христианина-богомольца?
И слышит Василий — говорит ему кость человеческим голосом:
— Что толкаешь меня ногами, добрый молодец? Ведь я при жизни был добрым христианином, принял смерть напрасную… где теперь лежу — там и ты сложишь свою головушку, не доедешь и до церкви соборной.
Не испугался Василий.
— Не верю я ни в чох, ни в сон.
Повернул Василий к соборной церкви, а перед церковью лежит белый камень, на нем надпись: «Кто перескочит через этот камень три раза, тот попадет в соборную церковь, а кто не перескочит — тому и в церкви не бывать!»
И вся дружинушка Васильева перескочила через камень; стал Василий сам перескакивать: два раза перескочил через камень, а на третий захотелось ему свою удаль попытать, показать себя.
— Не только передом — я и задом перескочу через камень.
Стал Василий задом через камень перескакивать и задел за камень правой ногой, головой о камень ударился, тут ему и конец пришел, чувствует Василий, что смерть его близка, созвал свою дружину и говорит ей:
— Поезжайте домой, добрые молодцы, свезите поклон моей родимой матушке; скажите ей, что прошу я ее помолиться за мою грешную душу, скажите ей: сосватался сын ее любимый на Фаворе-горе, женился на белом горючем камне.
Умер Василий тут же на горе, и схоронила его дружинушка; поехали они домой невеселые, а Авдотья Васильевна вышла встречать милого сына, ясного сокола.
— Нет с нами твоего сына, Авдотья Васильевна! сосватался он на Фаворе-горе, женился на горючем белом камне.
Горько заплакала Авдотья Васильевна:
— Как буду жить теперь без милого сына Васильюшки? Не мил мне белый свет!
Раздала она свое имение по церквам да убогим людям, а сама ушла в монастырь замаливать грехи любезного сына Васильюшки; проводила ее дружина Васильева с хлебом-солью; низко поклонились добрые молодцы Авдотье Васильевне, благодарили ее за ее к ним милость да ласку, просили ее помолиться и за их грешные душеньки.
Отчего перевелись витязи на Руси?
Однажды на закате солнца выехало на Сафат-реку семеро русских богатырей, названых братьев; был тут и Илья Муромец, и Добрыня, и Алеша Попович.
Видят богатыри перед собою широкое чистое поле, а среди поля вырос развесистый дуб, дуплистый, старый; около дуба сходятся три дороги: первая ведет к Новгороду, вторая к старому Киеву, а третья к синему морю, последняя дорога широкая, прямая, только нельзя по ней ездить: уже три года, как залегла она, заняли ее разбойники татары.
Остановились под дубом русские витязи, разложили тут шатер полотняный, коней пустили на зеленый луг, а сами легли отдыхать. Поутру проснулся Добрыня с зарею, чистой росой умылся, господу богу помолился и оглянулся кругом. Видит Добрыня: за Сафат-рекою стоит белый полотняный шатер, залег в нем злой татарин, не дает проезду конному, не дает дороги пешему.
Оседлал Добрыня своего доброго коня, положил потнички на потнички, войлочки на войлочки, а сверх всего на коврик надел черкасское седельце, взял свое оружие, сел на коня и ударил своего бурушку по крутым бедрам; конь от земли отделился, перескочил на другой берег Сафат-реки. Кричит Добрыня татарину:
— Выходи, злой татарин, со мной на честный бой!
Не два ветра в поле слетались, не две тучки в небе сходились — сходились, слетались два удалые витязя, сломались в этой сшибке их острые копья, в куски рассыпались булатные мечи.
Сошли тогда витязи с коней, стали биться рукопашным боем; размахнулся Добрыня правой рукою, поскользнулась у него правая нога, упал Добрыня на сырую землю, и разрубил татарин грудь его белую, вынул из нее молодецкое, богатырское сердце.
Встал и Алеша, росой умылся, богу помолился, вышел из шатра — видит, стоит у шатра конь Добрыни, стоит невесел, копытом землю роет, очи потупил, тоскует по хозяине.
Поскакал тогда Алеша к татарскому шатру, видит он — лежит Добрыня в чистом поле убитый; очи ясные закатились, опустились руки сильные, на груди запеклась богатырская кровь.
Кричит Алеша:
— Злой татарин-бусурманин! выходи со мною на честный бой!
Отвечает татарин:
— Худо тебе, Алеша, бороться со мною, из твоего рода все в бою не крепки, — не устоишь и ты!
— А ты, молодец, не хвались раньше времени, хвались потом, как одолеешь меня в бою.
Но в бою одолел Алеша татарина; уже заносит меч свой, чтобы срубить ему голову, как откуда ни возьмись прилетает черный ворон и говорит Алеше:
— Послушайся меня, добрый молодец, не убивай татарина; слетаю я за синее море, принесу тебе мертвой и живой воды. Вспрыснешь ты Добрыню мертвой водой — срастется его белое тело, вспрыснешь живой — очнется добрый молодец.
Послушался Алеша ворона. Принес ворон живой и мертвой воды, и ожил Добрыня, а татарина богатыри отпустили на волю.
Вот проснулся Илья Муромец, росой умылся, богу помолился, оглянулся кругом, видит старый казак — на том берегу Сафат-реки собралась несметная татарская сила, столько силы, что ни на коне ее не объехать, серым волком не обежать, черным вороном не облететь.
Закричал Илья громким голосом, собрал своих названых братьев; сбежались витязи, сели на добрых коней, все врубились в силу татарскую. Долго бились витязи и одолели татарскую силу: кого конем потоптали, кого мечом порубили, и разгорелось в богатырях молодецкое их сердце, расходились могучие руки; стали они похваляться:
— Одолели мы татарскую силу; руки у нас еще не притомились, кони не утоптались!
И сказал Алеша безрассудное слово:
— Не только с татарской силой мы можем справиться, но справились бы и с нездешней силою, если б вышла против нас такая сила.
Не успел Алеша кончить своей речи, а сила небесная тут как тут: явилось двое воинов; лица у них светлые, как день.
И говорят воины русским витязям:
— Давайте померяемтесь с вами силою, не смотрите на то, что нас двое, а вас семеро.
Не угадали витязи, кто явился перед ними, как ударил Алеша одного воина с размаху по голове, разрубил его надвое и видит дивное диво: вместо одного — перед ним двое воинов; разрубил он обоих — и стало воинов четверо.
Кинулся в битву Добрыня; порубил воинов и видит чудное чудо: из каждого воина стало два.
Прискакал Илья Муромец, ринулись в битву и другие богатыри: чем больше рубят, тем больше прибывает у противников их силы; утомились тут у богатырей могучие руки, притоптались добрые кони.
Страх взял богатырей; в первый раз бросились они бежать от врага… Побежали укрыться в каменные горы, в темные пещеры. Только — неслыханное дело! Как подбежит к горе богатырь — так и окаменеет; и все до одного превратились могучие богатыри в белые горючие камушки.
И перевелись с тех пор витязи на святой Руси, только не замолкла, не потемнела их слава, и поют поныне деды внукам славные песни об их великих подвигах, о верной их службе Солнышку-князю и всему народу христианскому.
Песня о Щелкане Дудентьевиче
Сидит царь Азвяк Таврулович у себя в Большой Орде на золотом стуле, алым бархатом крытом, суд держит, расправу творит, костылем своим по виновным помахивает, послушных слуг своих награждает.
И подарил Азвяк трем своим шурьям по русскому городу: Василья посадил княжить на Плесу, Гордею пожаловал Вологду, а Ахрамея послал в Кострому.
Только одному своему любимому шурину Щелкану не дал Азвяк никакого города, так как Щелкан не случился в эту пору в Орде: ездил он за синие моря, в литовские страны собирать с народа жестокие дани: брал он с князей по сту рублей, с бояр по пятидесяти, с крестьян по пяти рублей. У которого денег нет, у того дитя возьмет, у кого дитяти нет, жену в плен увезет, у кого жены нет — того самого навек в Орду увезет, измучают его татары непосильными вековечными работами.
Воротился Щелкан домой с богатыми данями: конь под ним в сто рублей, седло в тысячу, узде и цены нет, потому что она — жалованье царское.
Узнал Щелкан про ханские подарки и говорит Азвяку:
— Царь Азвяк Таврулович, слышал я, что раздарил ты своим шурьям стольные русские города, дай и мне Тверь старую, богатую, отдай мне под начало двух тверских князей, двух удалых Борисовичей.
Отвечает Азвяк:
— Хорошо, любимый мой шурин! я тебя пожалую богатой Тверью, только не даром, а вот если ты заколешь своего любимого сына, наполнишь большую чашу его младенческой кровью и выпьешь ее, тогда пожалую тебя Тверью.