И Щелкан заколол своего сына и выпил чашу его крови.
Поехал Щелкан в Тверь, стал судьею над народом, над двумя удалыми Борисовичами. Был он судьею неправым, надо всеми боярами насмеялся, измучил народ поборами. Невмочь стало тверитянам от такого судьи, собрались старые посадские люди, поговорили между собою, сложили на Щелкана жалобу и пошли к удалым Борисовичам с просьбою:
— Вступитесь за нас, наши добрые князья!
Собрали князья богатые дани: серебра, золота, скатного жемчуга, пошли к Щелкану с поклоном просить его:
— Будь нам судьей справедливым и милостивым.
Зазнался Щелкан, зачванился, принял Борисовичей не как князей знатного, славного рода, а как своих последних слуг.
Разгорелось сердце у молодых удалых князей, не вытерпели они кровной обиды, бросились на Щелкана: один ухватил его за волосы, а другой за ноги — да и разорвали его пополам.
Так умер Щелкан позорной смертью, никто за него не вступился, никто не наказал удалых Борисовичей за смерть злого Щелкана.
Песня о Грозном царе
То не солнце красное засияло на синем небе — воцарился в Москве Грозный царь, Иван Васильевич.
Созвал однажды Иван Васильевич на почестный пир своих князей, и бояр, и могучих опричников; хорошо угостились гости, языки у них поразвязались, порасхвастались они кто чем: кто хвалится селами с приселками, кто городами с пригородами, умный хвастает родом-племенем, глупый — женой- красавицей…
Вставил и Иван Васильевич в речь гостей грозное свое слово:
— Есть и мне чем похвалиться: царскую свою власть вынес я из Царь-града, на себя надел я царскую порфиру, взял в руки царский посох — всякую измену повырву я с корнем по всей Руси!
Не солнышко проплывает красное, не скатный жемчуг рассыпается — ходит по царской палате молодой Иван-царевич, услыхав родительские слова, посмеивается:
— Государь мой батюшка! Не вывести тебе измены из каменной Москвы, сидит с тобой измена за одним столом, одним ты хлебом с ней делишься, одно и то же с тобой она платье цветное носит.
Разгорелось сердце Грозного царя: не труба золотая вострубила — раздался его грозный голос:
— Подай сюда измену — прикажу срубить ей голову!
— Государь! вижу, сказал я неразумное слово, — отвечает Иван-царевич, — как назову измену? жаль мне твоего изменника, а на себя покажу — казнишь ты меня лютой казнью. Делать нечего, назову твоего ослушника, родного моего братца Феодора Ивановича. Когда брали мы с тобой стольный город Москву, ехал ты, господин, с краю, а я с другого, Феодор Иванович был посредине; мы с тобой ехавши казнили людей да вешали, а брат Феодор посылал вперед послов, чтобы могли вовремя скрыться виновные; все они по домам попрятались, в чистое поле поразбежались и схоронили от тебя измену.
Не помнит себя от гнева Иван Васильевич:
— Идите сюда, палачи немилостивые, возьмите Феодора Ивановича за белые руки, сведите его в чистое поле, на дальнее болото, отрубите ему голову за его изменные дела.
Поразбежались все палачи, попрятались, остался один Малюта Скуратов.
— Казнил я немало царей-царевичей, казнил без счету королей-королевичей, не миновать и Феодору Ивановичу моей тяжелой руки.
Взял поганый Малюта царевича за белые руки и повел на казнь.
Как услышала об этом царица Авдотья Романовна — света белого не взвидела, обула сапожки на босу ногу, накинула соболью шубку на одно плечо, побежала в хоромы своего родного братца Никиты Романовича:
— Не знаешь ты, не ведаешь, свет Никита Романович, какая на нас пришла беда, какая великая печаль: повел поганый Малюта казнить твоего родного племянничка! Упадает звезда поднебесная, угасает свеча воску ярого!
Испугался Никита Романович, бросился вон из хором, вскочил на коня неоседланного, невзнузданного, кричит громким голосом:
— Не по плечу ты себе дело взял, вор, Малюта Скуратов, не казни царевича — самому тебе ведь головы не сносить!
Не слушает Малюта: уже взял он царевича за русые кудри, наклонил его голову на липовую плаху, уже нож над ней заносит.
Как взмахнет мечом Никита Романович, отнес Малюте голову по самые плечи, а царевича скрыл в своем доме.
Отдав во гневе безрассудный приказ казнить царевича, призадумался Грозный царь, закручинился. Как пришла пора ехать к вечерне, надел он на себя смирное черное платье, велел заложить вороных лошадей в черную карету — ехать в божию церковь.
Только видит Иван Васильевич — навстречу ему едет шурин его, Никита Романович, на лошадях рыжих, сам в цветном платье; встретившись с царем, поклон ему низкий отдает.
— Здравствуй, государь Иван Васильевич, со всей твоей семьей, с любимой женой Авдотьей Романовной, с любезными детками царевичами: Иваном Ивановичем да Феодором Ивановичем!
— Любимый шурин мой, Никита Романович, не ведаешь ты над собою невзгодушки! Нет уже в живых любимого твоего племянника Феодора Ивановича — срубил ему Малюта голову в дальнем поле.
Но Никита Романович и во второй, и в третий раз повторил свои слова; разгневался царь:
— Видно, ты надо мной шутки шутить надумал не вовремя. Вот отойдет заутреня, и тебе прикажу срубить буйную голову! — И заплакал царь: — Казнил я воров и разбойников — за каждого находил заступника, а как приказал я казнить милого сына — не нашлось никого, кто бы за него заступился!
Говорит Никита Романович:
— Простишь ли теперь, государь, ослушника?
— Что толковать пустое, — молвил Грозный, — и простил бы, да прощать-то некого!
— Послушай же меня, Грозный царь, не дал я вору Малюте срубить голову царевичу — самому Малюте срубил я голову.
Обрадовался Грозный царь, бросился к шурину, взял его за белые руки, поцеловал в сахарные уста.
— Чем мне тебя пожаловать, мой любезный шурин, за твое ко мне раденье: дать ли тебе сел с приселками, городов с пригородами или золотой казны?
— Ничего мне не надо, царь-государь, — есть у меня и села с приселками, и золотая казна, пожалуй мне лучше Никитину вотчину, чтобы всякий виновный, всякий заслуживший твою немилость мог укрыться в ту вотчину от твоего великого гнева, заслужить твое прощенье!
Исполнил царь просьбу праведного боярина, пожаловал ему Никитину вотчину, и спасались в ней люди от великого царского гнева.
Тут Никите Романовичу и славу поют — честь воздают за его добро, за милости, за правдивые дела, угодные богу.
Песня о взятии Казани
Плохо спалось однажды молодой царице Елене в белокаменных палатах своего Казанского царства.
Говорит она мужу своему, царю Симеону:
— Видела я во сне, что из Москвы сизый орел налетел на нас, грозная туча надвинулась на наше царство.
А в то время из Москвы собрался идти на Казань великий князь московский со своими грозными полками, со старыми воинами-казаками.
Не доходя пятнадцати верст до Казани, сделали они подкопы на Булак-реке, на другой реке Казанке; зарыли в землю пороховые черные бочки под самое Казанское царство и зажгли свечу воска ярого, чтобы поджечь порох.
А на стене Казани-города похаживают татары, посмеиваются над грозным царем:
— Не взять тебе Казани ни во сто лет, ни в тысячу.
Разгневался тут царь на своих слуг-канонеров[12], начал их казнить за измену, за то, что не сумели они устроить подкопы, взорвать городские стены. Испугались канонеры, друг за дружку попрятались, только один из них, молодой воин, сказал царю:
— Великий государь, не вели ты казнить нас, верных твоих слуг: ведь на поле больше воздуху — горит на поле свеча быстрее, а в земле горит медленней — оттого и нет еще взрыва.
Призадумался тут Иван Васильевич, понял, что правду говорит его слуга, и стал терпеливо дожидаться взрыва.
Догорела в земле свеча, зажгла порох, растреснулась высокая гора, распались на куски белокаменные палаты царя Казани, и взошел в город царь Иван Васильевич.
И догадалась тут царица Елена встретить Грозного царя с хлебом-солью, встретила она царя радостно, низко ему поклонилась.
Понравилась царю покорность Елены, и помиловал он царицу, привел ее в христианскую веру, а царя Симеона приказал казнить за его гордость, снял с него корону и порфиру и надел их на себя, взял в руки царский скипетр и сделался царем на Москве, и сама Москва тогда же основалась и покрылась великой славой.
Садко, богатый гость
Велик и богат славный город, государь Великий Новгород: не окинешь глазом его широких концов, не перечтешь его посадов и пригородов.
Весело живут в нем богатые гости — новгородские купцы: то и дело задают пиры на весь мир в своих светлых расписных хоромах; сидят гости за столами белодубовыми, едят яства сахарные, пьют напитки медвяные, гусляров-певцов искусных слушают-потешаются.
Во всем Новгороде нет гусляра искуснее Садка; наперерыв зовут его играть на барские и купеческие пиры; тем только Садко и промышляет и живет себе припеваючи, на судьбу не жалуется.
Только пришли и на Садка черные дни: и день, и два, и три никто не зовет его играть на пир. Соскучился Садко, бродит без дела, пошел к Ильменю-озеру, сел на горюч белый камень и начал песни напевать, на гуслях подыгрывать.
Видит Садко: всколыхнулось озеро, заходили по нем волны; удивился и испугался Садко и ушел домой в Новгород.
И опять целых три дня не зовут Садка играть на пиры, и опять пошел он от скуки к Ильменю и заиграл на гуслях. Всколебалось, расшумелось широкое озеро — из воды показался грозный царь морской и повел к Садке такую речь:
— Полюбилась мне, Садко, искусная игра твоя. Чем мне тебя пожаловать за нее? Мог бы я дать тебе и серебра и золота — да лучше научу тебя, как разбогатеть. Поди ты на пир к новгородским купцам и побейся с ними о великий заклад, что есть в Ильмене-озере рыбки о золотых перьях. Поставь ты на заклад свою буйную голову, а купцы пусть поставят лавки товара красного