Н. Н. Каразин Волк
Холодно волку, бродяге серому, голодно.
Гудит-завывает ветер по лесу, замело снегом проезжие дороги, засыпало тропы пешеходные, толстою корою льда затянуло воды рек и озер. Загнали морозы и вьюги все живое, доброе по крытым дворам уютным, по избам теплым.
Бродит одинокий на воле, без крова и приюта, только серый волк исхудалый. Через чащи лесные заиндевевшие, через поля и луга опустелые, из конца в конец гоняет его голод лютый, неотвязчивый.
Короток зимний день, долга морозная, зимняя ночь… и ни днем, ни ночью нет покоя отощалому бродяге. Гнетет его одна забота, единое только помышление: чем бы раздобыться съестным, что бы хоть чуточку перехватить на голодные зубы, чтобы унять эту злую, болезненную речь в пустом желудке, дотянуть, дожить кое-как до весны, до времени теплого.
Бродит волк по снежным сугробам, где шажком, где рысцою, где вприпрыжку, да зубами пощелкивает… Нет ему нигде воровской поживы, нет нигде куска хозяйского, для него припасенного.
Медведь, «старшой» в лесу зверь, — тот небось отъелся за лето, залег в берлогу теплую и спит; зима ему не в тягость, а в отдохновение. Завела себе и лисица хитрая норку уютную… Кроты, сурки, суслики — вся эта мелочь полевая, все по домам устроились и съестным запаслись; заяц, на что дурачок, и а тот живет зиму припеваючи: бегает себе в теплой шубенке да молодые веточки огладывает. Одному волку несладко живется зимою, на его только долю выпали все напасти, все беды времени зимнего.
И не найдется, знает он, ни одной души доброй, кто бы пожалел его, кто бы протянул руку помощи, уж очень он всем досадить успел; некому, да и не за что, добром помянуть его, разбойника.
Вот ему теперь «овечьи слезки и отливаются».
Выбрался волк на опушку лесную, перебежал открытый пригорок, в лощину спустился, боязливо на свой собственный след озирается, хвост поджал, словно кто на него сзади дубиною замахнулся; шерсть волчья клочьями щетинится, глаза горят огнем лихорадочным…
Там, на выходе, по косогору, за березовою рощицею чернеются избы деревенские; огоньки в окнах в сумерках светятся; корова, слышно, мычит в хлеву, овцы блеют в теплом загоне; бабы у колодца заспорили, ссорятся; мужик топором звонко постукивает, сани налаживает… Не спит еще деревня — знать, рано!
Ждет не дождется волк часу ночного, позднего, когда угомонится народ, завалится спать на печах да на лавках: не забудет ли кто, оплошный, калитку где незапертую, подворотню неприваленную; не выбежит ли сам собою теленочек глупый или другая какая-нибудь домашняя скотинка мелкая… Может быть, пошлет бог, ему эту ночь посчастливится?
Ждет час, ждет другой, ждет терпеливо, залегши в сугроб, и чутко прислушивается.
Вот и ночь желанная наступила. Крепнет мороз; искрится снежное поле при лунном свете, потухли в окнах огни… Тихо кругом, безлюдно…
Тронулся волк с места и пошел в обход, где что плохо лежит выглядывать… Только добежал до выгона — завыли по дворам псы деревенские, чуют гостя недоброго… Валетки, Куцые, Шарики, Жучки — все на разные голоса заливаются: не подходи, мол, близко, хозяина с дубиной вызовем.
Тревожит, томит волка голодного это вытье, — не по сердцу оно ему, как вору трещотка сторожа; злость разбирает, зубы острые дробь выколачивают — эх бы попалась ему теперь какая-нибудь собачонка досадливая, из-под ворот бы сюда на просторное место выскочила, не побрезговал бы и собачьим мясом, за один раз и злобу-то свою, и утробу насытил бы.
Хитры псы, сторожа деревенские, бывалые!
Ходит, бродит волк всю ночь попусту, ходит, бродит да зубами пощелкивает.
Рано до свету поднимается люд деревенский да за работу принимается. Уходить надо волку опять в лесную трущобу подобру-поздорову… А голод пуще томит, словно ножами режет волчьи внутренности… Отощал, обессилел бедняга, в глазах круги пошли зеленые, еле-еле ноги переступают, бредет-спотыкается да на ходу снег подхватывает воспаленною пастью.
Забрел в кочкорняк, в место глухое, завалился… заплакал бы, если бы мог, с горя, да слез нету… Лежит, от холода ежится и думу думает горькую: «Тяжелая моя жизнь бродячая, воровская, волчья! Всему свету постылый, всякому враг заклятый, нет мне за то ни покоя, ни радости… Помог бы только господь до весны прожить — пойду свои грехи замаливать. Не трону никого — ни зубком, ни коготком, — ни овечки не трону, ни теленочка, ребенка малого не обижу… Пост на себя наложу, глазом искоса не взгляну на мясное… Нет, баста! Плохо, неприглядно житье с воровскою повадкою!..»
Чу!.. Полоз скрипит санный, колечко у дуги побрякивает, лошаденка бежит бойко, чует, знать, волка, ушами прядет, пофыркивает.
В санях баба сидит, с головою тулупом покрывшись, дремлет, кобылкою не правит: сама, мол, дорогу знает до дому. За санями жеребеночек попрыгивает маленький, от матки отстал, звонко ржет, и в морозном утреннем воздухе колокольчиком его ржание разносится.
Откуда сила взялась у волка отощалого, забыл и свое горькое покаяние, вылетел стрелою на дорогу, вперед забежал и припал в кустах, выжидаючи.
«Бабу-то не трону, — смекает про себя разбойник, — ну ее! Пожалуй, еще топор у ней припасен в санях; а вот этого отсталого прыгунца попробую. То-то, думаю, он вкусный, кормленый!»…
В. П. Авенариус Горе
Ой, ты, Горе горемычное!
Окрутило мужика ты, добра молодца.
Как ни бьется бедный, как ни трудится,
Никакое дело не спорится, впрок нейдет,
За столом сидит он, головой поник,
Думает сам думу невеселую:
«Без семьи бы взял да в реку бросился,
А теперь поди-кось, надевай суму
Да по людям христарадничай.
Хоть и есть, пожалуй, старший брат, богач,
Да с богатством словно леший обошел его,
Дух лукавый жадности и гордости:
Не подаст тебе и корки хлеба черствого».
Лишь подумал так-то, а уж старший брат
Дверью стук и — в шапке на дороге стал,
Головой едва кивнул хозяевам,
Говорит им сам с усмешкою недоброю:
«Каково, друзья, живете-можете?
Завтра буду именинник я,
Так уж бьем челом вам: не обидьте нас,
Хлебом-солью нашим не побрезгуйте».
«Благодарствуй, — молвил младший брат в ответ.—
Нам с женой и нарядиться не во что».
«Да на что рядиться? — говорит богач.—
Приходите так, в чем бог послал.
Всей скотины-то у вас — петух да курица.
Всей посуды — медный крест да пуговица,
Нечем бы, кажись, пред нами чваниться!»
«Погодим до завтра, — говорит бедняк.—
Утро, дескать, мудренее вечера».
А поутру мужу говорит жена:
«Я ни шагу к брату, да и ты нейди:
Богачу ведь только бы потешиться
Над бездольной нашей бедностью».
«Хватит духу — пусть потешится,—
Муж в ответ, — а мне нельзя нейти.
За греховность, видно, бог взыскал меня,
Не помилует ли за смирение».
Взял обулся в лапти старые,
Натянул армячишко худенький,
Нахлобучил шапку рваную,
Потащился к имениннику на званый пир.
А сидели там за скатертями бранными
Все уж гости именитые,
В сапогах козловых, в шубах заячьих;
Угощает их хозяин сам с хозяйкою
Пряником печатным, зеленым вином.
Как вошел бедняк, поздравил с ангелом,
У дверей скромненько в уголочек сел,
Ничего-то бедному хозяева
Не предложат, смотрят в сторону,
Будто вовсе тут и нет его.
Вот наелись гости досыта,
Напились до полупьяна,
Гуторя из-за стола встают,
Отдают поклон хозяину с хозяюшкой.
Встал и бедный в уголочке с лавочки,
Поклонился им до пояса.
Со двора поехали, шумят-поют;
И бедняк домой поплелся, с голоду
Затянул сам песню залихватскую:
С именин, мол, тоже возвращаюся.
Как запел — послышалось два голоса:
Свой густой да чей-то тоненький;
Что за диво? словно подсобляет кто!
Замолчал — и тот молчит; запел опять —
И опять поют два голоса.
«Ой ты, Горе мое горемычное!
Уж не ты ли это подсобляешь мне?»
«Я, хозяин: больно полюбился мне,
Ввек с тобою не расстануся».
«И на том спасибо! будем вместе жить».
Воротился наш мужик домой,
На полатях с боку на бок вертится;
От тоски ли — ночи напролет не спит.
А уж Горе шепчет на ухо:
«Что, хозяин, закручинился?
Ты тоску злодейку утопи в вине».
«Да где денег взять-то?» — говорит мужик.
«Эх ты, глупость деревенская!
А армяк-то у тебя на что ж?
До весны не долго: проживешь и так».
И понес армяк свой добрый молодец,
Прогулял до самого до вечера.
Как проснулся утром, слышит: Горе охает;
Знать, с похмелья тоже голова болит.
«Эй, хозяин, надо бы опохмелиться нам!»
«Армяка уж нету», — говорит мужик.
«А телега у тебя на что ж?
На колесах, чай, не станешь ездить по снегу?»
Что тут делать? И телегу потащил мужик,
Прогулял до самой полночи.
А поутру Горе пуще охает,
Подбивает снова добра молодца:
«Эй, хозяин! погляди-ка: у тебя соха
Даром на дворе валяется».
Поволок и соху добрый молодец,
Прогулял до утра самого.
Как пришла весна, спустил все дочиста.
А от Горя все отбоя нет:
«Эй, хозяин! что бы прогулять еще?»
«Нет, дружище, право, нечего».
«А вон в поле кем-то лошадь, вишь, оставлена:
Уведем ее и сбудем с рук!»
Ничего на то он не ответствовал,
У соседа заступ выпросил
И пошел себе куда глаза глядят.
«Ты куда, хозяин?» — Горе вслед кричит.
Он идет вперед, ни слова; в темный лес вошел,
Отвалил большущий камень заступом
И давай себе могилу рыть.
Сзади Горе из-за плеч глядит:
«Ты чего там, милый, роешься?
Не проведал ли уже про клад какой?»
Усмехнулся горько добрый молодец: