И Эпигон создает такие произведения. Сохраняя верность классической традиции, он изображает типические фигуры, преобразуя индивидуальное и частное — в общее. Он был новатором, который, изображая людей во всем многообразии их черт и этнических особенностей, почерпнутых из живой действительности, в то же время выводил их в обобщенных образах галатов и персов. Неповторимой особенностью Эпигона было то, что создаваемые им образы непосредственно не встречались в действительности. Они явились результатом творческого вдохновения. Он создал эти образы на все времена и тем самым предопределил будущее своей школы. Все то, что взято только из головы, в процессе созидания чего участвовал только разум, — все это уходит в небытие, но то, что создано сердцем, остается навеки. Только то, что было плодом истинного вдохновения, может оказать сильное и постоянное воздействие на зрителя. Увидит ли он и прочувствует переживания галата, который предпочитает смерть рабству, или мужественную сдержанность умирающего, выраженную в наклоненной к плечу голове, — зритель с волнением воспримет эти образы и никогда их не забудет. И еще черты нового в пергамском искусстве: единство художественного произведения и окружающей среды. В афинском акрополе, в Олимпии, в Дельфах, а также и в коллекциях Аттала художественные произведения расположены одно возле другого, и мы не ощущаем внутренней связи между ними и связи их с помещением, где они выставлены. У Эпигона и то и другое составляет одно целое. Статуи на цоколе, который сам по себе создает глубокое пространственное впечатление, прекрасно гармонируют с просторной площадью около храма, стенами крепости, домами и далекими горами, поднимающимися над долиной Каика.
Возвышенно героические и сдержанно трагические фигуры как бы напоминают городу и всем людям сейчас, когда мир вновь восстановлен, о недавних военных событиях. Значение этого памятника возрастает именно в мирное время. Наконец замолкло оружие, наконец и Аттал получил свободу для своих личных дел, которые, однако, станут общественным достоянием; потому что он теперь имеет царский титул и владеет огромной территорией, занимающей центральное положение между варварами и Востоком.
Время шло, и Атталу исполнилось сорок семь лет. Только теперь он решил взять себе жену. Но эта женитьба не была продиктована политическими соображениями. Он женился не на царской дочери. Женой его стала Аполлония, дочь уроженца Кизика, которую Аттал горячо любил до самой смерти. Она подарила царю четырех сыновей. Эвмен — так зовут старшего — нежный ребенок со слабым здоровьем. Двух последующих отец назвал Атталом и Филетером. Младший получает имя, которое озадачило соседних царей и правителей, — Атеней. История семьи еще не знала этого имени, и вряд ли такое имя вообще было известно во времена Александра и диадохов. Впрочем, был один Атеней: какой-то незначительный полководец одноглазого Антигона, человек, которого ни один из Атталидов не знал. Аттал выбрал это имя для своего ребенка и не в честь современного ему города Афин, но в честь великого прошлого древнего города. Итак, Атталиды хотели перекинуть мост не только к прошлому Греции в области политики, науки и искусства, но и непосредственно к тому, что сделало Грецию великой, непреходящей, вечной: к городу Афинам.
Глава четвертая
Пергам в эти годы был островом мира. Но все вокруг на этой безумной земле, какой она стала со смертью Александра, продолжало напоминать адский котел. За последние годы наметились еще два новых очага, которые уже дымились, готовые вспыхнуть пожаром.
Один — это Македония, где воцарился Филипп V, сын Деметрия II и внук Антигона Гоната. Еще с юности мечтал он о Великой Македонии, которая охватила бы всю Элладу.
Другой — по сути дела далекие от мира диадохов и 48 эпигонов Италийский полуостров и Сицилия, где Рим и Карфаген, многоголовый сенат и одинокий Ганнибал, боролись друг с другом за власть.
Против Филиппа готовилась выступить Эллада, которая, как обычно, была разъединена, и даже приближающаяся опасность не могла ее объединить. Впрочем, в Греции, именно в западной ее части, сформировалось значительное объединение крестьянского, демократического характера — Этолийский союз, который в это время оглядывался вокруг в поисках помощи. Он нашел ее у Аттала — победителя галатов. Объединившись с ним, союз провозгласил Аттала одним из своих стратегов.
Филипп собирался выступить против Греции. После битвы при Каннах и поражения Рима он заключил договор с Ганнибалом. Намечался передел мира: Ганнибал должен получить Италию, Филипп — Грецию и острова. На этих условиях они договорились помогать друг другу.
Сейчас греческий Пергам должен был защищаться уже не на берегах Каика, ибо граница обороны отодвинулась далеко на север и на запад.
Пергамского царя неожиданно вовлекли в распрю между греками и римлянами. Само собой разумеется, Этолийский союз искал контактов с Римом. В самый разгар Второй Пунической войны, летом первого года 143-й Олимпиады, на острове Эгине, находившемся во владении Аттала, состоялась очень важная, можно сказать решающая, встреча Аттала с претором П. Сульпицием, который направился туда со своим флотом, желая произвести впечатление на восточных союзников и завербовать себе новых сторонников. Аттал не любил Рим, особенно после всего того, что узнал и услышал о нем. Можно сказать, он любил его так же мало, как соловей любит сороку. Но создавшееся положение требовало от него заключения союза. Египет был так ослаблен (с одной стороны, Карфагеном, с другой — Сирией), что был близок к тому, чтобы вообще лишиться влияния на Средиземном море. Сирия всегда была враждебна Атталу. С Македонией часто бывали натянутые отношения. Пергамское царство оказалось в опасности, тем более что тесть Филиппа — Прусий I, царь Вифинии, бряцая оружием, готовился к нападению на его северо-западную границу. Пергаму нужен был сильный союзник, а кроме Рима он не мог найти другого. Итак, союз с Римом становится свершившимся фактом. Двадцать пять римских и тридцать пять пергамских пентер (римляне называют их квинкверемами) выступили против Филиппа и одержали над ним блестящую победу. Но в это время Прусий вторгается в Пергамское царство.
Потом началась Первая Македонская война — война Рима против Филиппа. Афины умоляли Аттала о помощи, и он охотно ее предоставил. Предоставил, не думая о том, что за это он получит звание почетного гражданина Афин, что его ожидает триумфальная встреча и что в честь его будет воздвигнут памятник.
Союз с Римом не был для Аттала большой радостью, не раз он думал о том, что имеет дело не с воинами, а с торговцами-спекулянтами, которых больше всего интересовали трофеи. Так бывало часто, достаточно вспомнить, например, совместный захват Атталом и легатом Л. Апустием острова Андроса.
Потом в войну вмешивается Антиох из Сирии и вторгается на пергамскую территорию. Атталу пришлось спешно направить посольство в Рим с энергичным напоминанием о том, что он может оказать помощь Риму в войне с Филиппом лишь в том случае, если Рим защитит Пергам от Антиоха. Иначе он будет вынужден вернуться домой, чтобы самому защищать свое царство. Сенат не ответил ни да, ни нет. Ведь Рим был также и в союзе с Антиохом и почитал за лучшее ограничиться увещеваниями последнего.
Наконец на стороне союзников выступил Ахейский союз, и Филипп понял, что не имеет больше никаких шансов на победу, особенно после поражения Ганнибала. Под Киноскефалами произошла последняя битва, и Филиппу пришлось пойти на мир. Тогда всем стало ясно, что понимают римляне под словом «мир». Филипп был вынужден отказаться от всех своих владений, кроме самой Македонии, уплатить высокую контрибуцию, сократить свою армию до пяти тысяч человек, а флот — до пяти судов. Правда, ему оставили звание и титул царя Македонии, но царская власть его была призрачной, полностью зависимой от милостей Рима.
Это было последним событием в жизни царя Аттала. Возвратившись домой, встреченный счастливой женой и сыновьями, радуясь блеску и красоте своего города, он умер в возрасте семидесяти двух лет от апоплексического удара. Скорбь охватила весь греческий мир, так как он не знал ни одного человека, жизнь которого была бы столь цельной, столь прямолинейной, который заслужил бы столько похвал благодаря своей справедливости, умеренности, честности, своей любви к искусству, как Аттал. Теперь взоры всех с надеждой устремились к сыну и наследнику Аттала — двадцатичетырехлетнему Эвмену.
В четвертом году 145-й Олимпиады начинается правление Эвмена II, которое продолжалось тридцать восемь лет. Первые годы его правления были омрачены войной, в которой пришлось принять участие и Риму и Пергаму.
Взаимоотношения с Римом не стали более близкими и дружественными, но союз продолжал существовать. Однако римский сенат действовал так, что временами казалось, будто он хочет отказаться от этого союза. Создалось впечатление, что сенат возвел в принцип бесцеремонное обращение с пергамскими царями (хотя Аттал незадолго до своей смерти и преподнес капитолийскому Юпитеру золотую корону весом 246 фунтов) и стал относиться к этолийским и ахейским союзникам почти как к своим подданным. Им приходилось все это терпеть. И не потому, что им нравилось, как сегодня их попирают, а завтра ласкают, а потому, что у них не было иного выхода. После устранения Филиппа Македонского наибольшей опасностью для Пергама стал Антиох Великий, царь Сирии. Рим тоже с опаской поглядывал на Антиоха, своего союзника. Так же относился к Риму и Антиох. Для Антиоха Азия уже стала мала, и он замахнулся на Европу. Риму, в свою очередь, показалась мала Европа, он начал наступать на Азию.
Антиох повсюду рассылает своих послов и тайных агентов, чтобы организовать коалицию монархов против республики — союз царей Азии и фиктивных правителей Европы против Рима. Он пытался внушить им, что благодаря этому союзу римляне будут изгнаны — это ясно каждому благоразумному человеку — и все монархи смогут жить в мире. Почти все, кто слышал эти речи, попались на удочку Антиоха. Не поверили ему лишь Эвмен и его братья, которые делили с ним радости и печали правления: Аттал — его постоянный заместитель и будущий наследник, Филетер — помощник Аттала и ди