ли чего-либо будет не хватать или что-то останется недоделанным, отвечал он, и нервные морщины появлялись на его ясном лбу, то это можно будет доделать и исправить позднее. Менекрат не посмел возражать и со вздохом уступил, хотя душа его была полна опасений и он с трудом подавлял их.
Нет, окончательно завершить сооружение им все равно не удастся, хотя поверхностно ознакомившийся с ним посетитель, может быть, этого и не заметит. Знаток же с неудовольствием посмотрит на безобразные глыбы, лежащие у карниза в зале; из них предполагали изваять львиные головы, выбрасывающие из пасти воду. На фризе, изображающем Телефа, кое-что осталось недоделанным, и, кроме того, он вряд ли сохранится надолго, так как кессонные камни, которыми должны были облицовывать восточные помещения храма, до сих пор лежат в мастерских, так же как и колонны одного из рядов. Вместо двойного ряда колонн, таким образом, поставили только один. Кроме того, архитравы, некоторые блоки и кессонные камни западной части сооружения над парадной лестницей были так небрежно обработаны, что, глядя на них, добросовестный человек мог только покачать головой. Но помочь тут ничто не могло — ни жалобы, ни протесты. В определенное время надлежало убрать леса и освятить алтарь.
Двуколки, которых долго не было видно, опять начали скрипеть, подвозя камни. Ставят большой фриз. К счастью, он полностью завершен — хоть одно маленькое утешение. Но и с ним далеко не все благополучно. Конечно, плиты уже заранее готовились в каменоломнях и перед их установкой мастера отшлифовали стыки. Если каменщики при обработке этих плит просверливали отверстия для зацепления блоков или вытесывали выемки для рычагов на оборотной стороне, то потом они выравнивали поврежденные поверхности, что слегка изменяло первоначальные размеры.
И вот, когда блоки начали ставить, оказалось, что на некоторых плитах основание рельефа было ниже или выше основания плит, стоявших рядом. Виной тому была небрежность мастеров, их обрабатывавших. Теперь надо было стесать часть камня, чтобы устранить разницу. Попадались и такие плиты — особенно среди тех, какие должны были стоять около лестниц, — выемки для ступеней которых не соответствовали общим размерам постройки. Поэтому от плит северного фронтона, расположенных у лестницы, пришлось отрезать небольшие куски: один с кончиком орлиного крыла, другой с левой фалангой большого пальца гиганта, который как бы взбирался вверх по лестнице. Для полного размещения этого рельефа не хватило места. Но все это было еще не так страшно по сравнению с южным фронтоном у лестницы. Там, для того чтобы вставить пятнадцатую ступень, было необходимо удалить кусок камня размером почти с ладонь. Пострадала голень гиганта со змееобразными ногами; такой же кусок был изъят из змеиного кольца у девятнадцатой ступени. Фигуры не помещались и по высоте, так что пришлось спилить часть колена гиганта и кусок змеиного кольца. Еще хуже получилось при установке рельефа с изображением Тритона. Его корпус на второй плите выступал более чем на ширину ладони по сравнению с плечом на первой. Тут уж ничего нельзя было исправить, и стык остался виден. Горе-мастер прикрепил двумя шпеньками к лошадиной ноге с первой плиты рыбий плавник. Это была жалкая попытка прикрыть особенно неудачное место. Но скульптор не захотел признать свою вину, и ему повезло: удалось доказать, что ошибка была допущена в расчетах и он тут ни при чем.
Наконец все плиты поставлены. Верхние их грани отшлифованы, и сами они подогнаны так, чтобы все были на одной высоте; после этого их прикрепили к стене. Потом укрепили блоки карниза и соединили их стыковыми штырями.
Дело окончено. И давно пора: Никефории уже были на пороге.
Глава седьмая
Никефории — «Победоносные» — это имя нового праздника. Происходящие события дают ему все больше прав на это название. После того как неистовые галаты опять подошли к границам Пергама, Эвмен вместе со своими братьями снова встал на защиту свободы своего отечества и безопасности его жителей. Он отбросил врага на такое расстояние, что галаты были вынуждены признать верховную власть Пергама над их областью. Затем Эвмен направился в Дельфы, чтобы принести благодарственные жертвы. Он не знал, что там его ждали убийцы, подосланные Персеем, который после смерти Филиппа, расправившись со своим братом, стал царем Македонии. Персей тайно готовился к войне против Рима, важнейшим и сильнейшим союзником которого в Малой Азии был Эвмен. Когда царь, невдалеке от Дельф, проезжал через ложбину, неожиданно из засады в него полетели камни и копья. Казалось, убийцы достигли своей преступной цели. Но Эвмен был еще жив, хотя и тяжело ранен. Его спутники сразу же перенесли царя на корабль и отправили в Эгину, пергамское владение, где он пролежал долгое время.
Однако, когда началась новая, Третья македонская война, он уже настолько оправился, что сам смог вести свои войска в бой вместе с римским консулом Л. Эмилием Павлом. Битва под Пидной подвела итог македонской истории — страна стала римской провинцией.
Эвмен вернулся в Пергам, а его брат Атеней остался до поры до времени у римского полководца. Филетер незадолго перед тем умер, другой брат — Аттал — отправился в Рим, чтобы передать поздравления Пергамского царства сенату и народу. Приняли его с величайшими почестями, которые обычно воздают только самому царю, а уже никак не его посланцу. С удивлением Аттал воспринял подобное чествование, считая, что принимает его вместо своего брата. Но скоро ему дали понять, что это далеко не так.
В перерывах между официальными приемами его время от времени приглашали в дома и поместья консулов, преторов, эдилов и сенаторов. Тут кто-то ему сказал, что он, Аттал, был бы гораздо лучшим и более верным союзником Рима, чем Эвмен. Аттал рассмеялся и возразил. Тогда второй римлянин заявил, что Атталу следовало бы подумать и о себе; он мог бы чувствовать себя в Риме не просто послом и просить все, что ему надо. Аттал продолжал смеяться и возражать; у него не было никаких намерений, которые шли бы вразрез с пожеланиями его брата. Но тут третий заметил шепотом, что сенат выполнил бы любую его просьбу. Здесь Атталу стало уже не до смеха, он изумился, вспомнил о старом принципе римской политики «Разделяй и властвуй» и быстро перевел разговор на другую, безобидную тему. Но четвертый шепнул ему о слабом здоровье царственного брата, которому следовало бы отдохнуть от чрезмерной государственной власти: может быть, будет целесообразно разделить царство на две части и одну половину взять Атталу?
Аттал улыбнулся и сказал:
— У меня есть все, разве что нет диадемы и титула. Брат относится ко мне как к соправителю. Что же мне еще надо?
— Carpe diem — «лови момент», — ответил хозяин, имея в виду, что Атталу следовало бы взять у Рима все, что можно. При этом он красноречиво подмигнул глазом, так, как это делали авгуры при встрече друг с другом.
И многие другие знатные римляне отводили Аттала в сторону и нашептывали ему такое, что у Аттала не оставалось и тени сомнения: здесь задумали нечестную игру, в которой ему предназначалась главная роль. Рим оказался плохим союзником, он готов к любому вероломству. Здесь думали лишь о том, чтобы ослабить союзного пергамского царя. Но для чего? Дело в том, что Эвмен стал для Рима сильнее, чем надо. Он был в слишком большом почете. И, наконец, он остался последним царем греческого происхождения. Аттал испугался, теперь ему стал совершенно ясен смысл тех темных и загадочных слов, которые ему нашептывали. Он был в гостях не у друзей, а у врагов Пергама, врагов своего брата, а поэтому и у своих личных врагов. Значит, теперь Пергам опять остался в одиночестве, так же как это было в начале его существования, и только одно могло ему помочь: внутреннее единство. И Аттал был рад тому, что он не диадох, а Атталид, у которых верность всегда была святыней.
Приближался час торжественного прощального приема в сенате, когда Атталу надо было сообщить пожелания брата в отношении размера военных трофеев, причитающихся Пергаму. Сенаторы важно сидели в своих креслах и слушали посла Пергама, который говорил так, как должен был говорить его брат, не прибавляя от себя ни единого слова. Он попросил от имени Эвмена Маронею и Эн — два города на фракийском побережье, которые были центром маленького континентального владения Лисимахии. И прежде всего Аттал попросил оказать давление на всегда неспокойных галатов — эту вечную угрозу Пергаму, его танталову скалу.
Сенаторы, навострив уши, слушали. Не удастся ли уловить между словами посла что-нибудь такое, что отвечало бы их интересам? Но расчет не оправдался.
— Он прикусил язык, — перешептывались сенаторы.
А Публий Лициний Красс, хитро ухмыльнувшись, сказал:
— Сегодня вечером этот Аттал у меня в гостях, вместе с консулами. Там-то он сможет высказаться открыто.
И отцы-сенаторы все как один проголосовали за удовлетворение просьбы Аттала, дали Пергаму оба города и обещали так припугнуть галатов, чтобы они раз и навсегда успокоились.
На вечернем приеме Аттала не было. Он прислал Статия, своего врача, и через него извинился за свое отсутствие, сославшись на переутомление и внезапное заболевание, которое продолжалось до тех пор, пока он не поднялся в Остии на корабль.
После отъезда Аттала сенат объявил Маронею и Эн свободными городами и послал в Галатию комиссию во главе с Лицинием, которая, официально и на словах увещевая галатов, на самом же деле тайно побуждала их к войне. Плоды этих семян зла быстро созрели. Вскоре галаты уже стояли около Синнады в бывшей Великой Фригии. Эвмен направился им навстречу, хотя был так болен, что даже не мог сидеть на лошади и его несли на носилках. Только было подавлено это восстание, как над Пергамом нависла новая опасность: теперь со стороны старого врага — Прусия из Вифинии. С тех пор как он вступил в тесные взаимоотношения с Римом, он так далеко зашел в своем низкопоклонстве перед римлянами, что появлялся у них не иначе как в платье вольноотпущенника и в таком виде бродил по римским улицам. Эвмен понял, что ему самому надо ехать в Рим, бороться с интригами сената и злобными наветами Прусия. Это было особенно тяжело для пергамского царя, и не только потому, что время было зимнее, когда море без конца штормит, но и оттого, что он достаточно хорошо разобрался в политике Рима и путешествие это представлялось ему самым большим унижением в ег