Здесь уже начали попадаться поля и сады городских жителей. Около арыков зеленели деревья, кое-где виднелись деревни. Кипарисы изображали темные восклицательные знаки, стоящие между небом и землей. Но все, что можно было увидеть, тянулось к конусовидной горе, на которой находилась крепость. Казалось, словно закрывающие горизонт горы еще раз собираются с силами, чтобы совершить прыжок, перед тем как их постигнет смерть в долине Каика. Вот Хуманн уже недалеко от вершины, отсюда видны мощные стены. Светлая дымка лежит над городом, разбросанным глубоко внизу под крепостью. Несколько оврагов и темно-зеленые линии деревьев словно подчеркивают штрихи обоих притоков — Селина (или Бергамачай) и Кетия (или Кестельчай), которые, обходя гору с крепостью и старый город, впадают в полумиле восточнее его в Каик.
Здесь красиво, но красивее всего необыкновенные, стройные и в то же время мощные контуры горы. Белые облака медленно скользят над ней, а под ними неподвижно, словно пригвожденная к месту, распростерла свои могучие крылья птица. Может быть, это орел самого отца богов Зевса? Ну, хватит фантазировать, Карл Уж лучше назови эту птицу aquila, а еще точнее aquila chrysaetos, что в переводе с латинского означает «орел-беркут». К счастью, здесь нет никого, кто мог бы его поправить, так как в породах птиц он разбирается довольно слабо. Ведь видов орлов гораздо больше, чем сортов лимонов, особенно если пригласить сюда и председателя строительного комитета в Берлине некоего Адлера[23], а впрочем, бог с ним. Если бы этот Адлер смог представить себе, что Хуманн сидит сейчас перед Пергамом, он поднял бы брови от удивления и немного с завистью, немного с упреком сказал бы: «Счастье может привалить человеку и во сне». Счастье не должно изменять человеку, даже если у него каверны в легких.
Хуманн выколотил свою трубку и спрятал ее в верхний карман куртки, который оттопыривался от лежащего в нем кисета. Внезапно он резко вскочил и двинулся дальше ПО' направлению к своей цели.
То там, то тут ему попадались люди, работавшие на полях и в садах. Повсюду раздавались дружеские приветствия. В этих местах иностранцы, в том числе и франки, попадались гораздо чаще, чем в Дикили. Поэтому вряд ли можно припомнить случай, когда здешние жители сочли бы необходимым выяснить имя или намерения пришельца.
Хуманн быстро шел по дороге, и все же ему вновь пришлось задержаться, прежде чем он достиг первых строений города. Кругом растянулись искусственно возведенные холмы — могильные насыпи античной эпохи со следами надгробных сооружений. Один из крестьян поведал ему, что курган, который он называл Мальтепе, хранит под собой сокровища. Холм этот был около ста футов высотой и примерно пятьсот футов в диаметре. Если бы он, Хуманн, мог его раскопать! Не ради сокровища, которое, наверное, уже два тысячелетия назад было разграблено, но чтобы познакомиться с самим погребальным сооружением. Если древние источники не обманывают, то где-то здесь должен начинаться дромос (проход) шириной примерно десять футов и длиной двести футов, который спускается к середине холма и идет вниз, где, возможно, находятся погребальные камеры. Там и стояли саркофаги, а может быть, стоят еще и сегодня, в то время как мраморная надгробная статуя уже давно стала жертвой времени или кирок обжигальщиков мрамора. «Да, здесь неплохо было бы покопать!» — подумал еще раз Карл.
Повсюду поднимаются древние могильные насыпи: невдалеке, на юге, большие и несколько маленьких, а в пяти минутах ходьбы в северном направлении — самая большая, которую другой крестьянин называет Югма-тепе. Высота ее около ста двадцати футов, но она кажется еще выше, так как холм окружен глубокой ложбиной. А может быть, это двойная могила. Однако двойная вершина, думает светлоголовый путешественник, могла появиться и потому, что грабители могил, которым не удалось пробраться в погребальную камеру сбоку, раскопали холм сверху, но, вероятнее всего, тоже не достигли успеха. Вся земля Малой Азии полна еще не раскрытых тайн, которые хотелось бы разгадать. Если бы только он был археологом, а не рядовым инженером и мостостроителем! Но кто знает, может быть, и придет день, когда он сможет проложить мосты в глубокую древность, назад в историю?! Сначала будут одни вопросы, а потом восклицания. Сначала почти ничего, а затем все. Так должно быть.
Смелость, Карл Хуманн, смелость до безрассудства, а к тому же и любовь к своему делу и желание трудиться и — этого никогда нельзя забывать — немного счастья!
Дорога идет дальше. Уже появляются дома, сначала одинокие, потом их становится все больше, и они тесно прижимаются друг к другу по обеим сторонам дороги, которая постепенно становится улицей. Вот это уже Бергама. Бергама — не Пергам. Но плоть Пергама просвечивает повсюду через оболочку Бергамы.
— Хочешь ли ты увидеть храм Эскулапа, эффенди? — спрашивает мальчик, маленький грек с рыжими, как яхонт, волосами, и ведет путешественника по узким переулкам Нижнего города.
Уже подходя к подножию горы с крепостью, проталкиваясь по пути через базарную толпу, он равнодушно показывает (добавляя при этом слово «римская») на красно-коричневую черепичную ротонду, в тени которой отдыхают натруженные доверху верблюды и, не поднимая хмурых глаз, угрюмо шевелят своими толстыми отвислыми губами. Мальчик ведет Хуманна дальше, к юго-восточной окраине города. На востоке раскинулось просторное турецкое кладбище, на севере и на юге плещется Селин, а прямо по центру виден Красный портал. Маленький грек, презрительно пожав плечами, говорит, что турки называют это сооружение Кызыл-Авли. С первого же взгляда Хуманн понял, что здание не имеет ничего общего ни с широкоизвестным в античное время храмом греческого бога-целителя, ни с менее широкоизвестной лечебницей Атталидов. Но если уж с античного времени сохранилось заботливо передаваемое из поколения в поколение предание о существовании здесь такого храма, то нужно было найти здание, с которым можно было бы связать это предание. Хуманн принимает Красный портал за базилику римского времени, но гораздо большее впечатление, чем она, производит на него двойной свод длиной шестьсот футов. Начинаясь на площади перед предполагаемой базиликой, которая прежде была, вероятно, окружена стеной, он, словно мост, повисает над Селином.
Необычайно красивы также старинные ажурные мосты, встречающиеся в живописных уголках. А на другой стороне реки, в турецком районе, виднеется мечеть Баязида, которая, как кажется, построена почти целиком из античных камней, в то время как мавританские разноцветные минареты, вздымающие высоко в небо свои шпили-арабески, сооружены из покрытых лазурью кирпичей раннеосманского времени. То новое, что раньше поднималось над старым, теперь уже само давно стало седой древностью.
— Видел ли ты уже амфитеатр, эффенди? — спрашивает мальчик, которому, очевидно, пришлось по душе любопытство незнакомца.
— Нет. Подумать только, я даже не знал, что здесь есть что-либо подобное. Веди меня скорее, если у тебя есть еще время.
— Времени-то хватило бы, если бы не голод. А ты уже пообедал?
— Ты прав, мой мальчик, про это я совсем забыл и даже не позаботился о ночлеге. Не знаешь ли ты такой гостиницы или постоялого двора, где клопы не съедят меня окончательно и где можно прилично поесть? Само собой разумеется, что сегодня ты мой гость.
— Но ведь можно сделать и наоборот, не так ли, эффенди? Сам-то я еще не умею принимать гостей, но мой отец отличается гостеприимством. Он — врач и зовут его Раллис, Николас Раллис. Он учился в Афинах и всегда очень радуется, когда его посещают немногочисленные европейцы, которых занесло в Бергаму. Кстати, меня зовут Константин. Я думаю, эффенди, мы пойдем ко мне домой, — говорит мальчик и с хитрой улыбкой добавляет — Это тот большой желтый дом на левой стороне. Посмотрим-ка, что приготовила нам тетя Элени. Вчера она обещала приготовить лассанья ме кима. Нравится тебе это блюдо? А как называется оно на вашем языке?
— Да, я ужасно его люблю. Это лапша с фрикадельками из говядины.
Хуманна принимают так, как будто он старый знакомый и давно ожидаемый гость, и только под вечер мальчику с большим трудом удается увести его снова к реке. Перейдя ее, они шагают вдоль моста Атталидов и каких-то римских развалин и спускаются в долину, за обширное, но дикое турецкое кладбище, где находится амфитеатр, а в десяти минутах ходьбы южнее его — образующий полукруг театр, на каждом крыле которого еще сохранились старые ворота.
Но зачем же Хуманну эти развалины римской эпохи, которые помимо всего прочего лишены мраморных украшений и сохранили лишь свой кирпичный скелет? Правда, отсюда открывается прекрасный вид на город и особенно на крепость. Эта крепость на горе притягивает взор путешественника — как в сказке магнитная гора притягивала корабли, — и если бы сумерки, поднимающиеся из долины, не начали постепенно охватывать гору, то ни черт, ни ангел не мог бы воспрепятствовать Хуманну уже сегодня подняться наверх.
Рано утром, когда весь дом еще спал глубоким сном, гость неслышно, в носках, покидает свою комнату. На ручку двери прикалывает бумажку с кратким объяснением: «Пошел к крепости», спускается по лестнице и лишь около наружной двери надевает ботинки. Трубка и табак — в нагрудном кармане, несколько сухарей — в правом кармане брюк, а в левом — записная книжка и карандаш. Этого снаряжения вполне достаточно.
До Нижнего рынка всего несколько шагов, а там дорога уже начинает подниматься множеством уступов в гору, величину которой Хуманн определяет на глазок: высота три тысячи футов, ширина — от одной до двух тысяч.
Там, где нет выступающего на поверхность античного и средневекового щебня, вся гора проросла дикой, никогда не кошенной травой и пожухлым кустарником. Повсюду виднеются остатки стен, высотой то в один фут, то в два или даже в три. Однако к каким зданиям они относились и какую часть их составляли — этого сразу не скажешь. Бесполезно рассматривать эти стены более внимательно, так как от ветра и дождя они настолько выветрились, что не представляется возможным даже приблизительно определить их назначение.