Ну, до поры до времени мы можем быть спокойны, ведь помимо неоценимых богатств, поступивших в антиквариат и отдел скульптуры, пребывание Хуманна в Малой Азии — самый крупный выигрыш. Хуманн выполняет каждое наше желание.
И в Пергам пошли письма. 8 октября 1871 года, Курциус: снять отпечатки надписей в Кыркагаче; 19 декабря 1871, Курциус: определить точное положение римского межевого столба; 30 января 1872, Курциус: где проходила в древности дорога Эфес — Магнссия? Проверить надпись, которая хранится в частной коллекции Хуманна; 31 января 1872, Регли: посмотреть и проверить план Эфеса; 19 февраля 1872, Курциус: сфотографировать храмовые рельефы; 11 марта 1872, Адлер: снять план раннехристианской церкви в Пергаме; 19 марта 1872, Курциус: как проходила в древности дорога из Эфеса в Айдын? 16 апреля 1872, Курциус: снять копию надписи из Силедика, навести все возможные справки о Кыркагаче; до какого места река Каик была судоходна в древности? Остались ли где-нибудь следы пристани? 17 сентября 1872, Курциус: Пергам был известен своими терракотами, мы охотно приобрели бы их побольше; 8 октября 1872, Курциус: в мае 1873 я хочу совершить путешествие в Ассос с познавательными целями, прошу произвести разведку местности; 31 декабря 1872, Курциус: произвести съемку Филадельфии.
Хуманн тщательно, точно и быстро выполнял все поручения. Но охотно ли? Всегда ли охотно? Если только просмотреть «программу» этого года, то в ней уже и речи нет об одолжениях. И можно задать себе вопрос, когда же он находит время выполнять свои собственные обязанности инженера? Может быть, он рассчитывает на многократно упоминаемую благодарность отечества? Нельзя сказать, чтобы оно оставило его без внимания. В декабре 1871 года, во время торжественного заседания Берлинского археологического общества в честь Винкельмана, Курциус упоминает о заслугах Хуманна.
В январе 1872 года по настоянию Курциуса Хуманна избирают членом Германского археологического института. В феврале 1872 года «Дойче бауцайтунг» публикует «Очерки о путешествии по Ближнему Востоку» Адлера, в которых автор также отмечает Хуманна. В июле 1872 года по рекомендации наследного принца, перед которым ходатайствовал Курциус, инженер получает орден Короны IV класса.
Все это, несомненно, радует Хуманна — ведь он теперь уже не посторонний, а всеми признанный, хотя и внештатный, сотрудник, отдающий свои силы отечественной археологической науке. Доволен ли он этим? Конечно. Признание и уважение — это прекрасно, но возможность работать на благо любимой науки — еще лучше. И именно это является больным местом в его переписке с берлинцами. Редкие монеты, которых у них еще нет, в Берлине берут с удовольствием, восхищаются и золотой иголкой-змейкой и неповторимыми формами пергамских изделий из терракоты, превознося при этом до небес заслуги своего археолога на посылках. Это все так. Ну, а как же в отношении того, что было для него особенно важным? А гора с крепостью? Византийская стена? Продолжение фриза с изображением битвы? Но на это ухо его друг Курциус что-то туговат, тут он больше говорит, чем делает.
Хуманн понятия не имел о том, кто чем ведает там, в Берлине. Но если бы он и знал, то все равно не смог бы определить степени компетенции различных должностных лиц. Курциус был директором Антиквариата, то есть собрания небольших произведений искусства. Директором же Отдела скульптуры, где теперь находились крупные находки Хуманна, был Бёттихер. И как Курциус вежливо, но решительно отклонил бы попытки Бёттихсра критиковать ту или иную вазу, гемму или монету, так и Бёттихер не позволил бы Курциусу вмешиваться в вопросы, касающиеся скульптуры.
Кроме того, Курциус не очень-то хорошо относился к Бёттихеру. Здесь уже ничего не поделаешь. Курциус, хотя и почтительно подчеркивает, что многому научился у старика, в то же время замечает, что тот с возрастом стал весьма странным и с ним уже невозможно работать. Бёттихер к тому же неспециалист. Он был прорабом на строительстве, землемером, начальником строительства, геометром. Будучи другом Шинкеля, он становится сначала преподавателем, а потом руководителем художественной школы при императорской фарфоровой мануфактуре. Он модернизировал ткацкий станок (прусское государство выкупило его изобретение за тысячу талеров), потом, в 1844 году, в возрасте тридцати восьми лет стал архитектором, профессором и членом Академии искусства, десятью годами позже Бёттихер работал в качестве ассистента художественной галереи, где была собрана скульптура. Затем, после того как он написал свой трактат «Тектоника эллинов», основополагающее исследование для изучения греческого строительного искусства, его назначают директором этой галереи.
Бёттихер вообще не интересовался Пергамом и не оценил по достоинству присланные ему плиты. Под скульптурой он понимал красивые, целые статуи, точно датированные, по возможности принадлежащие художникам с громкими именами (хотя это, конечно, трудно было гарантировать), которые каждому будут понятны. Молящийся мальчик в Сан-Суси — это хорошо. Аполлон, Афродита — отлично. Но что скажут их величества (в случае, если они когда-нибудь посетят музей), если в зале выставить несколько плит, сильно пострадавших от времени: здесь одно колено, там грудь и между ними разбитый половой орган. И никто, даже сам господин директор не смог бы ответить на возможный вопрос: что это, собственно говоря, значит? Немыслимо! Фриз с грифонами в музее уже есть, хотя всего лишь из гипса, а у статуи даже нет головы, и, хотя фигура достаточно массивна, она не имеет никакого вида. А раз так, в сторону все эти плиты, весь хуманнский хлам в подвал, в запасник!
— Напишите при случае господину тайному советнику Курциусу, что мы получили эти плиты, дорогой господин доктор, — говорит Бёттихер одному из своих сотрудников, — но только не старайтесь быть слишком учтивым. Иначе с помощью этого чудака из Пергама он завалит нас подобными обломками, а склад уже и сейчас переполнен. Не забудьте передать привет от меня, а потом пусть мой заместитель подпишет письмо. И достаточно. Господин инженер Хуманн! Этого нам только не хватало. Вначале Шлиман со своими троянскими фантазиями, а теперь еще и инженер — строитель дорог! О tempora, о mores![33] Если мы не будем бдительны, то скоро вся археология обмельчает и перейдет в руки дилетантов. (Сам-то Бёттихер уже почетный доктор и, следовательно, не дилетант!) Ужасно! Если бы не строжайшее запрещение врача, я выпил бы сейчас большой бокал коньяка. Итак, закончите это дело, а если Хуманн вздумает упорствовать и станет писать сам, то просто подшейте его письма в дело. Понятно?
— Конечно, господин доктор.
Но Хуманн, естественно, не пишет в музей, он по-прежнему обращается к Курниусу и в это время не имеет никаких причин обижаться. Ведь он получил «Известия» Берлинской академии наук со статьей о топографии Малой Азии, где опубликованы его съемки Пергама. И радость увидеть свою первую публикацию, да еще в таком солидном издании, уравновешивает некоторую досаду. Хуманн уверенно идет к своей цели.
Весной 1873 года над Пергамом разразился проливной дождь, и, когда Хуманн спустя несколько дней поднялся в крепость, он увидел, что потоки воды обнажили в византийской стене угол плиты с продолжением фриза. Плита имела те же размеры, что и найденные раньше, а на фризе изображен морской конь или морской кентавр. Но откопать эту плиту оказалось так же трудно, как и другую, видневшуюся за ней.
Хуманн сгорает от желания продолжать работы, но теперь он уже не так смел, как раньше; бурно разросшийся сорняк сомнений стал заглушать в нем надежду, мужество, жажду творчества.
С одной стороны, он имеет прекрасные и отлично сформулированные предложения, вышедшие из-под пера Курциуса (Хуманн аккуратно собирает все его письма). «Вы можете быть уверены, что я делаю здесь все, чтобы укрепить хорошие отношения между Берлином и Пергамом». — «Мне просто неудобно принимать выражения такой большой и незаслуженной любви». — «Я горжусь тем, что в Вашем лице нашел такого энергичного и удачного представителя наших интересов на классическом Ближнем Востоке». — «Пусть и далее мы будем так же тесно сотрудничать во имя прекрасной, благородной цели». — «У Вас славная миссия пробивать дорогу между Германией и Малой Азией. Ваше имя уже вписано в историю немецких исследований». — «Мы собираемся учредить здесь Пергамский музей, который будет носить Ваше имя и покажет людям, сколько может сделать хороший немец с чистым сердцем и умной головой для своего отечества». Это последнее письмо датировано концом января 1873 года, и Хуманн читает его с тяжелым чувством. В свое время он как-то не особенно любил филологов, потому что они очень часто смотрели на него, нефилолога, сверху вниз. Потом, конечно, обстоятельства изменились, и Хуманну стало казаться, что они относятся к нему как к равному. Великий Курциус, например, обращался к нему со словами «дорогой друг», а сам Хуманн мог спокойно и безнаказанно писать вместо «глубокоуважаемый господин тайный советник» просто «уважаемый господин Курциус» или «дорогой господин Курциус». Но теперь Хуманн опять с недоверием смотрит на филологические упражнения Курциуса, смущенный последним сообщением. Не скрывается ли издевка за этими красивыми фразами? И как согласовать сообщение Курциуса с содержанием всех его писем за прошедшие полтора года? Особенно удивительно упорное молчание в отношении главной просьбы Хуманна: о больших рельефах. «Если я не пишу Вам ничего о скульптуре Пергама, то только потому, что в данном случае у меня нет своей собственной точки зрения; другое дело — присланные вами предметы античного искусства». — «…из вещей, полученных нами из Смирны, можно использовать для музея лишь половину монет». — «Но Вы можете быть уверены, что мы рады всем скульптурам, поступающим для нашей коллекции, за исключением тех, которые представляют собой непонятные обломки (вот здесь-то он точно имеет в виду плиты!)». — «У нас на складе обломков мраморных предметов уже больше чем надо».