и, которая так охотно приняла бы на себя славу хранительницы произведений мирового искусства. Первый раз Конце был согласен со своим предшественником. Но стоп, что это там стоит в углу? Что это за плиты, повернутые лицом к стене?
— Не знаю, господин директор, — сказал, пожав плечами, старый доктор.
Но один из служителей музея вспомнил, что эти вещи пять или шесть лет назад привезли из Малой Азии от какого-то сумасшедшего любителя, как его назвал бывший господин директор.
— Вынести их во двор! — приказал Конце.
Да, это было легче сказать, чем сделать, потому что каждый из блоков весил примерно от 15 до 20 центнеров. Но в конце концов они все же оказались на дворе, освещенные бледным, всегда каким-то болезненным солнцем Берлина. Конце внимательно их осматривает. Хотя он неплохо разбирается в архитектуре и милосских вазах, и, кроме того, он был первым и единственным профессором археологии, который зарекомендовал себя на полевых работах, но монументальные художественные произведения и скульптуры, собственно говоря, не его специальность, даже и теперь, когда он стал директором Отдела скульптуры. Но все-таки он оставался учеником Эдуарда Герхарда и сразу же угадал, при всей фрагментарности плит, настоящее искусство, их историческую близость к позднему эллинизму, к галатам и Лаокоону.
— Идиот! — произнес он тихо, но достаточно четко.
Из всех окружавших в этот момент директора никто не отнес его замечания на свой счет и никто не осмелился подумать, что Конце имел в виду своего предшественника.
— Все основательно очистить, — приказал затем Конце, — и перенести в коридор с верхним светом перед моей рабочей комнатой. И сразу же, дорогой доктор, представьте все документы, связанные с этим приобретением.
Потом он листает объемистую папку с пожелтевшей наклейкой, надпись на которой гласит: инженер Хуманн — Бергама.
С большим сочувствием и волнением читал потрясенный Конце эти документы, написанные кровью беспокойного сердца, которое предложило музею все, что могли предоставить руки и разум. Никто не услышал этот глас вопиющего в пустыне, и все, что посылал вдохновенный пророк из Пергама, называли «хламом», который годился лишь для того, чтобы валяться в самых темных и сырых подвалах. Возможно, что этот человек, как его там зовут, ах да, Хуманн, переоценил свое открытие, но, между нами говоря, Самофракию я тоже оценивал выше, чем она того заслуживала. Может быть, и эта гора не хранила таких ценностей, какие предполагал найти счастливый или несчастный археолог. Вероятнее всего, результаты раскопок вряд ли компенсируют затрату средств и рабочей силы. И несмотря ни на что, надо по крайней мере попробовать. Поэтому Александр Конце, тайный советник, директор музея, профессор и доктор, пишет теперь такое важное для судьбы Пергама первое неофициальное (что он особо подчеркивает) письмо инженеру Карлу Хуманну в Смирну, письмо от единомышленника единомышленнику, от одного исследователя и первооткрывателя другому.
Он осторожно намекает, что раньше, наверное, никто не понимал идей Хуманна, но сейчас в Берлине подул иной ветер. Он, Конце, уверен, что будущее оценит открытия и находки Хуманна, и было бы очень желательно, если бы указанные в письмах плиты — та с морским кентавром и верхняя половина фриза с умирающим юношей — по возможности быстрее попали в Берлин, чтобы можно было хотя бы подготовить предварительный обмен мнениями. Хуманн был тысячу раз прав, считая раскопки Пергама первоочередным делом во славу национальной культуры. И он, Конце, готов предпринять все возможное, чтобы, наконец, перейти от слов и замалчивания к делу, которое позволит выяснить все.
Бесконечно счастливый Хуманн сидит у себя в Смирне и при спокойном желтоватом свете керосиновой лампы все снова и снова перечитывает письмо Конце. Наконец-то лед тронулся. Теперь его уже почти похороненное желание перешло из области мечтаний в область действительности. Торопливо бежит его перо по гладкой бумаге. «Ничего большего я не желал бы, — пишет он, — как почувствовать внимание к моим просьбам. Некто сказал «да» и не сделал ничего. Вы тоже говорите «да», но обещаете что-то сделать. Сделайте, и я уверяю Вас, Вы не будете жалеть. Пришлите археолога, пусть он будет молод, мне все равно, пусть еще стипендиат; как сказал однажды Курциус, не столько филолог, сколько «микролог». Все равно. Только пусть он хоть немного разбирается в истории древности, получил ученую степень и немного известен среди филологов старшего поколения. Ему не надо быть практиком. Практические вопросы я беру на себя, хотя я только простой инженер. Он должен дать лишь свое имя, а всю подлинную работу я проведу сам. Между прочим, остальные плиты и различные мелкие вещи уже отгружены. Я перевез их из Пергама в Смирну, и с разрешения начальника Адмиралтейства командир канонерки «Газель», граф Гакке, взял их на борт. Таким образом, древности уже следуют по направлению к Берлину. Но это только начало. Господин профессор! Главное — стена. Пожалуйста, прочитайте еще раз все то, что я писал о трехсотметровой византийской стене! В ней определенно замурованы плиты, которые содержат фризы с многочисленными рельефами. Как важно все это спасти! Семь лет я веду борьбу, но никто не хочет мне помочь. Все археологи, приезжавшие сюда, говорили «да», а вернувшись в Берлин, забывали о Ху-манне и Пергаме. Помогите же мне, спасите меня, пожалуйста, от этой хронической пергамской болезни!»
В это же время было отправлено первое официальное письмо Хуманну, которое разрешало ему покупку тех самых тридцати эфесских мраморных вещичек (кстати, Хуманн к этому времени добился снижения цены до 45 фунтов). Министерство иностранных дел дало распоряжение консульству в Смирне выдать Хуманну эту сумму и, кроме того, еще 600 марок, чтобы он имел свободные деньги для дальнейших закупок. Потом приходит письмо, в котором Конце просит выслать в Берлин морского коня и три фрагмента, извлеченных из стены при Гиршфельде, — значит, он говорил с ним! «Я очень рад, что наладил связь с Вами», — заканчивает свое письмо Конце.
В январе 1876 года приходит еще одно радостное известие: Конце советовался с Курциусом, и тот, недолго думая, согласился со всеми его предложениями. Генеральный план Хуманна предусматривал раскопки двух объектов: плит, которые, возможно, замурованы в стене, и храма Афины (потому что Хуманн все еще был уверен, что имеет дело с фризом из этого храма). Однако Конце считал, что отдельные предметы, которые можно обнаружить в районе храма, не будут представлять особого интереса. А вот сам храм, его развалины и фундамент необходимо точно обозначить на карте. Хуманн должен составить смету расходов, рассчитав при этом количество работ и затрату времени, с гем чтобы достичь и той и другой цели, а также указать, в помощи каких специалистов он нуждается. Во всяком случае, предполагает Конце, еще понадобится архитектор, «потому что такая работа никогда не должна делаться на глазок». Нужна, конечно, и лицензия.
Вот это наконец дело! — ликует Хуманн, читая письмо. До сих пор осуществление проекта не шло дальше приятных разговоров, но теперь уже дошли до финансовых вопросов, значит, все было принято всерьез! Однако, однажды обжегшись, ребенок теперь уже боится огня. Он знает, что расходы предстоят огромные, и стоит ему ответить просто: «приблизительно сто тысяч марок», как если не музейные, то министерские чиновники наверняка испугаются и ему придется продолжать продавать наждачный камень вместо того, чтобы служить своей любимой горе и пробуждать резиденцию Атталидов, эту спящую красавицу, ото сна. Agathē tychē, Хуманн! Итак, он ответит, что точной цифры назвать пока невозможно, предстоит несколько сезонов работ. Поэтому он предложил бы провести пробные раскопки в течение одного месяца, примерно с двадцатью рабочими.
Конце любезно соглашается с его предложениями. «Что же касается помощника, — пишет Конце, — то будем говорить совершенно откровенно. Вы инженер, а не архитектор. Но архитектор Вам будет нужен, может быть, не для пробных раскопок, а тогда, когда Вы начнете тщательное исследование храма. Я имею в виду опытного архитектора, специалиста по съемке развалин. Все с похвалой отзываются о молодом Дёрпфельде, работающем сейчас в Олимпии. Не будете ли Вы возражать, если я пошлю его к Вам на некоторое время? Вы видите, я ценю в Вас человека непредубежденного и откровенного. Прошу Вас относиться так же и ко мне. Поймите меня правильно: он ни в коем случае не должен быть Вашим опекуном, а только помощником. Вам остается вся честь открытия и руководство делом».
Хуманн с облегчением соглашается, потому что, чем ближе к осуществлению план, тем больше его беспокоит техника самих раскопок. Но теперь возникла другая трудность личного порядка, связанная с его профессией. Хуманну представилась возможность оставить свои, далеко не безопасные для отца семейства, случайные занятия землемерными работами и торговлей наждачным камнем и поставить свою жизнь и жизнь семьи на прочный экономический фундамент. Ему предлагают стать управляющим большого завода по производству соли. Что делать? С полным доверием сообщает он об этом своему новому другу. Как выйти из затруднительного положения? Если согласиться, то новая работа отнимет у него все силы, и он будет вынужден оставить Пергам для других, чтобы они осуществили его мечту. Если он возьмется за предварительные раскопки Пергама и откажется от выгодной должности, то очутится, хотя и не на улице, но в весьма неопределенном положении. А он никак не хочет огорчать свою жену. Что же делать?
Конце думает долго, но так как он хорошо знает Ближний Восток по своему собственному опыту, то находит выход из положения: а) тянуть дело с назначением на соляной завод (ведь в Леванте несколько месяцев ожидания не играют никакой роли), б) ускорить пробные раскопки (как и получение лицензии), чтобы начать не позднее сентября, хотя теперь уже конец апреля. Если дело пойдет, можно быть уверенным, что пробные раскопки сразу же станут постоянными археологическими работами. А раз так, то найдутся и средства и возможность освободить Хуманна от материальных забот.