тников, просить помощи у могучего Геракла, стрелы которого всегда попадали в цель и всегда были смертоносными. Только так, с помощью Геракла, выиграли страшную битву боги — не света против тьмы, добра против зла, а власти против власти, и даже сама гибель побежденных выражала их мощь и величие. Зевс столкнул гигантов вниз, под землю, а над ними он, теперь уже бесспорный владыка мира, воздвиг острова, создал моря и дымящиеся вулканы.
Но, может быть, Ампелий «недостаточно достоверен», как с некоторым сомнением отметил Конце? И вообще, справедлива ли эта смелая гипотеза? Пока ничто вновь обнаруженное не говорит против нее. Все открытые плиты, казалось, легко, без труда входят в эти рамки. Тогда, следовательно, нечего больше и думать, надо просто спасти замечательное произведение искусства. Его следовало искать и найти, как нашли уже сотни, а не одно из семи чудес света древности. Конечно, и тогда все было так же, как сегодня: один считает чудом света Эйфелеву башню, другой — Британский мост, третий — просто железные дороги или пароходы. Один из античных авторов, Антипатр, называл чудесами света степы Вавилона, статую Зевса работы Фидия в Олимпии, висячие сады Семирамиды, Колосса из Родоса, египетские пирамиды, гробницу царя Мавсола в Галикарнасе, храм Артемиды в Эфесе. Священное число «семь» было выдержано здесь, как и в других случаях: семь мудрецов, семь городов, где родился Гомер, семь противников Фив, семь холмов и семь царей Рима. Правда, Антипатр не назвал в числе чудес света гигантомахию Пергама. Но, вероятно, ее назвал кто-нибудь другой, кому этот алтарь показался особенно прекрасным.
Бог мой, если бы Конце оказался прав! Тогда раскопки стали бы в тысячу раз важнее, чем можно было предположить даже в самых смелых мечтах! Первоначальный план раскопок, конечно, немного изменился бы, потому что тогда следовало бы распроститься с теорией о связи найденных рельефов с храмом. Ведь алтари в древности никогда не размещались в самом храме и даже не всегда перед храмом или вблизи него. «Алтарь, — писал в соответствии с этим Конце, — наверное, был посвящен богу неба Зевсу и помещался под открытым небом, а не в храме. Самое лучшее для него место — вершина горы, как это было принято для культовых сооружений в честь Зевса, около которых не воздвигали храмов».
Тогда предполагаемый храм Афины Полиады уже не представляет особого интереса, и очень важно, наряду со спасением других рельефных плит, найти место, где находился алтарь. Видимо — на одной высоте с византийской стеной или еще выше, так как немыслимо предположить, чтобы строители стены поднимали плиты весом 15–20 центнеров снизу вверх. Тем временем Адлер в Берлине просмотрел вместе с Конце свои путевые дневники и согласился с его предположением. Адлер, который тогда в Пергаме так неохотно поднимался к стене, теперь рекомендует ее снести, так как, по его мнению, именно за ней (точно так же думал и сам Хуманн) будут обнаружены самые лучшие и богатейшие находки. Будучи специалистом-строителем, Хуманн указывает еще на то, что такое гигантское сооружение требовало огромного фундамента и огромной платформы, и они обязательно должны были оставить на местности следы — даже там, где развалины уже не видны.
Рекомендации и советы идут со всех сторон, но в порядке помощи, а не предписаний. «Лучше всего действовать и решать на месте, — писал Конце. — Раскопки остаются все время за Вами, а ни в коем случае не за мной. Все зависит от Вас». В следующем письме: «Дёрпфельд уже готов ехать к Вам в качестве помощника. То, что он еще молод, нисколько не уменьшает его достоинств. Он умный и скромный человек и более симпатичен мне, чем десяток стариков».
Однако надо было дожидаться лицензии. В эти дни Хуманн совещается с вали, генеральным губернатором провинции Смирны, о межевании леса под Милассой. Беседа заканчивается, слуга в последний раз обносит гостей чашечками мокко, как вдруг паша смеется так, что трясется его необъятный живот.
— Знаете ли, эффенди Хуманн, что ваши планы раскопок нас немало обеспокоили? Из Константинополя запросили, кому же в действительности принадлежит эта гора с крепостью у Бергамы? Вся моя канцелярия, каймакам Бергамы и еще дюжина других специалистов категорически утверждали: это собственность эффенди Хуманна. Он запретил нам пережигать мрамор, он изгнал наших коз, он волновался даже по поводу каждой ищущей там червяка курицы, он копал рвы и сносил каменную кладку, уносил и увозил оттуда все, что было возможно и даже невозможно. Никто другой, кроме эффенди Хуманна, не может быть ее владельцем. Entre nous, eher ami[41], я тоже всегда так считал. Но чтобы действовать наверняка и ни в коем случае не обмануть министра неправильной справкой, я заставил просмотреть все последние регистры о владениях. И вот, смотрите, вы в свое время купили только дом на Нижнем рынке, не больше. Тогда мне ничего не оставалось, как порыться в старых регистрах, и мы наконец нашли владельца. Оказалось, что крепость — владение султана.
Мы не говорим о вашем самоуправстве, эффенди Хуманн. Все это прощено и забыто, потому что вы один из тех немногочисленных франков, которые не только работали на себя, но также и на нас. Во всяком случае то, что мы выяснили этот вопрос о владении, значительно упрощает все дело. Раз крепость — владение султана, следовательно, будущие раскопки должны быть в руках правительства. Я думаю, что лицензия будет получена через несколько недель.
Действительно, так и случилось. 3 шабана 1295 года хиджры, что соответствует 25 июля 1878 года, министр просвещения Муниф-паша распорядился дать разрешение (сроком на один год) императорским музеям Берлина — и в качестве их представителя консулу Теттенборну — производить раскопки памятников древности в крепости у Бергамы на условиях:
1. Археолог должен подчиняться требованиям закона о памятниках древности от 20 сефера 1291 года и, кроме того, всем возможным в будущем дополнениям к этому закону.
2. Он несет все расходы по содержанию чиновника, который придается ему от турецкого управления музеев или от местных органов.
3. Он несет все расходы по проведению раскопок.
4. Обнаруженные архитектурные памятники археолог не имеет права разрушать частично или полностью; легко транспортируемые вещи, которые он найдет, следует вписывать в регистр по установленной форме, а копию ежемесячно передавать турецкому управлению музеев.
5. Все находки следует держать под охраной там, где укажут местные власти, до тех пор пока не будет проведен их раздел в следующем порядке: одна треть — археологу, одна треть — землевладельцу, одна треть — турецкому государству.
Это были довольно жесткие условия: в других случаях турецкое правительство разрешало иностранным археологам, ведущим раскопки древностей, оставлять себе все найденное и брало только копии, либо присуждало археологам две трети находок. Поэтому следовало, не подписывая договора, воздействовать на Конце и берлинские государственные органы. Хуманн, как и Конце, — дети своего времени. Они видят мир разделенным на правящие и подчиненные государства, на развитые и неразвитые страны, а после выигранной войны с Францией молодая Германская империя находилась в бурном расцвете сил. Две трети отдать туркам? Невозможно. И меньше чем через месяц после выдачи лицензии сам Бисмарк передает министру просвещения Фальку свои соображения, в которых критикуется 5-й раздел договора и извещается о том, что посол в Контантинополе уже получил указание закрепить, по крайней мере, половину находок за Берлином. В дальнейшем он передает через консула распоряжение Хуманну немедленно приступать к раскопкам и просит консула дать Хуманну свободу во всех действиях и не вмешиваться в его дела. («Очень трогательно!» — замечает Фальк на полях.)
В течение августа все формальности были выполнены. Хуманн снимает в Пергаме небольшой дом: две комнаты, кухню и подсобное помещение. Он обставляет его более чем по-спартански: походная кровать, раскладной стол и два походных стула — вот и все. Неужели же этого ему достаточно? Конечно, нет. Приходится проявлять бережливость из-за шаткости своего финансового положения.
Хотя об одном месяце предварительных раскопок уже не приходится говорить и все планы втихомолку пересчитаны на срок действия лицензии и хотя Хуманн написал Конце по поводу предложения о межевании леса и сдержанно заметил, что ему надо обеспечить семью, а теперь придется жить на два дома, в сентябре он получает всего лишь гарантированный аванс в три тысячи марок, из которых на его долю останется не более тысячи. Ну да ладно, время — лучший советчик.
С местным пароходом, который по четвергам отправляется из Смирны, Хуманн 5 декабря прибывает в Дикили. Его провожает турецкий комиссар. По договоренности с вали Хамди-пашой Хуманн нашел на эту должность способного человека за вознаграждение в тысячу пиастров (примерно 70 марок). Но в последнюю минуту тот отказался, и ночью перед отъездом вали попросил Хуманна добавить 400 пиастров и послал ему Али Риза-бея, толстого, старого, уволенного на пенсию каймакама из Галикарнаса. Однако, по мнению Хуманна, это была неплохая замена, так как с таким комиссаром он не будет иметь больших неприятностей. Будьте уверены, Али Риза-бей ценит свой покой выше всего на свете, и его интерес к античным вещам ограничивается горшком золота, который, может быть, посчастливится найти. Но такие шансы равны нулю. Кроме комиссара Хуманна сопровождают его слуга и повар, затем Яни Лалудис и Яни Самофракис, которые будут работать на раскопках за относительно высокую плату — 4 марки в день; один — смотрителем, другой — старшим рабочим. У них большая практика работ в каменоломнях Тиноса — они знают, как обращаться с большими блоками и как двигать обработанные камни, чтобы не повредить их.
Хуманн загрузил почти весь небольшой пароход; трюм пришлось полностью занять инструментом для раскопок, купленным в Смирне. Купили больше, чем первоначально предполагали, но зато дешевле, так как все оборудование представляло собой наследство строительства железной дороги Смирна — Кассаба, распродажей которого занимался немец, старший инженер Мёлльхаузен.