Уже через несколько часов догадка подтвердилась: холмы щебня уходят далеко в глубину, и, когда для проверки быстро вскрыли небольшую шахту, на пятиметровой глубине обнаружили опору стены. Какая предстоит работа, ведь все это придется снести! — мог подумать Хуманн, но он думает совсем не о том, он радуется, что его степа оказалась, таким образом, намного больше, чем предполагали, и что в ней, следовательно, может быть во много раз больше плит с рельефами.
Во вторник — один из многочисленных праздников греческого календаря. Когда археолог поднялся на гору, его ожидало всего лишь четверо турецких рабочих. Поэтому сегодня не пришлось заниматься рвами, и впятером — для Хуманна его участие разумелось само собой — они трудятся над стеной. К вечеру действительно показались две плиты, без сомнения, относящиеся к ранее найденным, ибо они тоже были высотой примерно 2,3 метра. Они располагались с внутренней стороны стены и стояли торцом, а рельефы уходили в стену. Хуманн готов работать всю ночь, но это невозможно да и бессмысленно, как и вообще бессмысленно пытаться с такой незначительной рабочей силой и неподходящими инструментами извлекать плиты. Самое правильное — это попытаться пока продолжать откапывать стену и, если они — надо надеяться! — найдут еще плиты, освободить их все сразу из-под тысячелетнего гнета развалин.
Семь раз благословенная стена! Вечером, в среду, уже видны задние стороны 11 плит. И этого еще мало: землекопы, работавшие на холме щебня, обнаружили массивные и, очевидно, довольно внушительные по размеру фундаменты, а среди них и над ними — несколько осколков фрагментов с чешуйчатыми хвостами. Всего было найдено около 30 фрагментов из такого же мрамора с голубоватым отливом, как и старые плиты. Они, вероятно, были обломаны тогда, когда сносили алтарь (теперь уже почти не оставалось сомнения, что это был не какой-нибудь, а именно тот алтарь).
В принципе сейчас, на третий день раскопок, поставленная задача была решена: подтверждалось сообщение Ампелия о существовании алтаря с рельефами, а место, где находился этот алтарь с изображением гигантомахии, вероятнее всего, найдено.
Вернувшись в город, Хуманн, даже не разрешив себе умыться и поесть, опешит в немецкое отделение конторы связи Смирны, которое, конечно, уже давно закрыто. Говорят, начальник ушел в кафе. Хуманн мчится по улицам и переулкам и, наконец, находит кафе, где этот добрый человек, радуясь мирному благополучно заканчивающемуся дню, маленькими глотками, смакуя, пьет свой кофе. Но день нельзя хвалить, пока он еще не кончился! Эффенди Хуманн яростно гонит несчастного начальника обратно в его служебную контору и пишет прописными буквами ликующую телеграмму Конце в Гастейн, где тот проводит свой отпуск. Телеграмма какая-то странная. Странно не то, что из слова «все» первоначального текста получилось непонятное «весы» (так во всяком случае было принято в Гастейне), а то, что подпись звучит как-то чересчур панибратски: «Карл». Неужели Конце и Хуманн так подружились, что уже зовут друг друга по именам? Ни в коем случае. И никогда, пока они живы, этого не случится. Под этими четырьмя буквами подписи скрывается целая история мировой политики и, в частности, музеев.
Прусско-германской империи всего лишь семь лет. Она еще молода и еще не осмеливается показать миру империалистические крылья своего черного орла, поскольку во главе империи — номинально — стоит старик, который вовсе не гордится честью быть императором, так же как не радуется новому званию капитан, только за выслугу лет, но никак не по заслугам произведенный в майоры.
Быть осторожным, не сердить старших, более сильных — вот лозунг немцев. Наступать незаметно, чтобы англичане, что находятся рядом, в Эфесе, и французы на островах не заметили, как мы стрижем овен, у которых во много раз больше шерсти, чем у тех, которые принадлежат им. Телеграммы, несмотря на строгую почтовую тайну, охраняемую законом, на деле не представляют собой никакого секрета, так как из Смирны они идут в Гастейн не прямо, а их передают от станции к станции и при этом, конечно, читают. А Хуманна ведь знают повсюду, как облупленного. Телеграмма за подписью Хуманна будет известна завтра и в Лондоне, и в Константинополе, и в Париже. Это вызовет подозрение. Приведет в движение конкурентов. Вызовет различные реакции у противников. А «Карл» — это безобидно, ничего никому не говорит, короче, житейская подпись, не вызывающая подозрений. И поэтому Хуманн пишет: «Карл».
Потом он быстрыми шагами возвращается обратно на свою квартиру, опять забывает умыться и пообедать, просматривает дневник раскопок и записывает каракулями свои предложения, добавления, оправдания и между строк и на полях. Затем, так и не умывшись и ничего не взяв в рот, он в добавление к телеграмме пишет письмо Конце.
Хуманн устал как собака, и письмо в соответствии с этим получается несколько сумбурным. «Сегодня еще нет возможности сообщить Вам детали. Мы достигли неожиданно быстрого, блестящего успеха, и теперь разрешите мне от всего сердца пожелать Вам и господину тайному советнику Шёне счастья. Мы нашли не просто дюжину рельефов, а целую эпоху искусства, которая была похоронена и забыта. С точностью можно насчитать от 20 до 30 блоков. Только все они замурованы отличным, твердым, как камень, раствором, так что каждый кусочек колоссальной стены приходится выбивать с помощью клиньев и тяжелых молотов. Мне очень помогает моя английская ручная лебедка грузоподъемностью 12 тонн — она поднимает самые массивные гранитные плиты, извлеченные из кладки. Порох я не собираюсь применять. Хочу снести стену вручную настолько, чтобы освободить рельефы. Если же опрокидывать плиты, можно очень легко повредить изображение. Я ни на минуту не могу оставить рабочих одних, потому что в стене все время обнаруживаются и фрагменты рельефов и различные скульптуры.
Но главный вопрос в том, как перевезти все это в Берлин. Моего Али Ризу я убедил, что мы еще найдем сотни подобных обломков, что Берлин далеко, и если он хочет продолжения работ, а тем самым и постоянного заработка с возможным бакшишем, то в Берлине тоже должны хоть что-нибудь увидеть. Поэтому эти первые находки должны как можно скорее попасть в Берлин. Он с этим сразу же согласился. Закона о памятниках древности он просто не знает. Теперь я хочу предложить вам следующее: прежде, чем о наших раскопках всем станет хорошо известно (смотри подпись «Карл»; вот как теперь Хуманн опасается греков, которые могут обо всем сообщить в газетах!), я опущу все рельефы вниз и, несмотря на то что дерево здесь очень дорого, упакую их в прочные ящики, а потом перевезу в Дикили. Там никто не помешает мне погрузить их на судно, направляющееся, по крайней мере, в Смирну. Я немедленно узнаю в Смирне, нельзя ли их погрузить там sans façon[43] на судно, после чего отправлю голландскими или английскими пароходами в Роттердам или еще куда-либо. Если встретятся трудности и судно вместо Смирны пойдет в Сиру, то немецкий консул Клёбе отправит ящики дальше. После этого никто уже не узнает, где эти рельефы, и их можно будет считать теми фрагментами из мрамора, которые я Вам послал шесть лет назад и в прошлом году. Попросите на всякий случай принца Рейса направить в Смирну несколько личных посланий с просьбой оказать мне помощь.
Чтобы осуществить этот план, Вам придется добиться особого кредита для транспортировки рельефов. Ста фунтов, наверное, будет достаточно, но, имея в виду непредвиденные расходы и бакшиши, увеличить ассигнования никогда не вредно. Если я уложусь в первоначальную сумму, то деньги останутся. Если мой план удастся, то расходы оправдают себя десятикратно.
Кроме того, срочно нужен помощник, так как транспорт потребует всего моего внимания, а о консервации работ после истечения месячного срока серьезно, видимо, никто не думает. Транспорт надо отправить до наступления сезона дождей, то есть до середины ноября. Все эти заботы о спасении найденных в крепости ценностей не дают мне испытать подлинную радость и лишают меня сна.
Не хотите ли Вы приехать сюда сами? Это было бы прекрасно!
Меня иногда беспокоит, не слишком ли много найдено для начала, хотя, вероятно, мы быстро успокоимся, когда в течение последующих двух недель больше ничего не найдем.
Метод работы по участкам мне не нравится. Не хотите ли Вы купить весь акрополь? Об этом можно договориться с одним Хамди-пашой. За несколько сот фунтов он бы на это пошел; наличные деньги туркам всегда нужны.
Если Вы считаете мое предложение о транспортировке плит слишком смелым, хотя все последствия я беру на себя и Вы в любое время можете дезавуировать меня, то, по крайней мере, разрешите — я Вас очень прошу — переправить все рельефы в Дикили. Если они будут на берегу моря, мы в любое время можем принимать решения и распоряжения. Пошлите, по крайней мере, пожалуйста, телеграмму — ждать более невозможно. Спокойной ночи».
Однако такой телеграммы Хуманн не получил. Письменного ответа тоже. Хуманн был католиком больше, чем сам папа, пруссаком больше, чем само прусское государство, империалистом больше, чем сама молодая империя. Разумеется, в Берлине думали так же, как и он в Пергаме, но боялись высказать это открыто и даже ужасались, как какой-то ничтожный археолог в Малой Азии не боится писать того, о чем сами они предпочитали умалчивать. Но молчание — знак согласия, особенно если учесть, что Конце просит у министра еще три тысячи марок и получает их, а Шёне по телеграфу предлагает продолжать начатую работу. Обо всем этом Хуманн совершенно не думал, когда сунул письмо в конверт, запечатал его, как мертвый упал на походную кровать и уснул без сновидений, вопреки своему радостному возбуждению, вопреки всем клопам.
На следующее утро Хуманн не трогает фундамент, так как никак не может успокоиться при виде плит, которые пока еще невозможно осмотреть.
Всех людей к плитам и к стене! Как трудно разбить ее, все уже знают, по инструменты принесли теперь более подходящие, а так как эффенди Хуманн не скупится на бакшиш и высокую оплату (не думая, что в Берлине существуют специальные финансовые органы!), то и усердие его рабочих возрастает. Теперь, когда все 11 рельефов с фрагментами уже лежат на траве, следовало бы сделать перерыв. Но Хуманн не может с этим согласиться. Он говорит рабочим: