В начале декабря Хуманн обратился к начальнику Адмиралтейства графу Гатцфельду с просьбой предоставить в его распоряжение канонерку посольства для того, чтобы перевезти ящики с мрамором в Смирну. Гатцфельд дал согласие, и Хуманн был упоен своей маленькой дипломатической победой, так как в противном случае ящики лежали бы в Дикили бог знает сколько времени. Дело в том, что местные пароходы не имели специальных приспособлений, чтобы взять тяжелые ящики на борт. А в это время года уже нельзя было воспользоваться маленькими, курсирующими вдоль берегов парусниками, которые можно было бы нанять для перевозки грузов на пароход. На рождество Хуманн вместе с Лоллингом поехал в Смирну, откуда последний хотел вернуться в Афины.
— Не упадите за борт и не потеряйте свои очки, во имя всего святого, будьте хоть немного практичнее, вы, филолог! — напутствовал Хуманн Лоллинга.
В Смирне Хуманн получает телеграмму. «Комета» ждет его 1 января на Лесбосе. Хуманн моментально приезжает на остров. Командир судна, капитан-лейтенант фон Сенден-Бибран, принимает его со всей сердечностью и почестями и предоставляет место в своей каюте. Командир с большим интересом ждет дальнейших событий: ведь о древностях он знает только понаслышке. В Митилене Хуманн берет напрокат два больших парома, на которых ящики будут перевезены с берега к стоящей на рейде канонерке.
Пока вес шло хорошо и соответствовало планам Хуманна, но когда он слегка обжился на корабле, то его оптимизм значительно поубавился. Широта замысла Адмиралтейства грозила остаться на бумаге. Па палубе «Кометы» стояли четыре пушки, под палубой расположились офицерские помещения и маленький кубрик на 64 человека команды. Господин фон Севден подчеркивает, что слишком большая нагрузка на верхнюю палубу переместит центр тяжести корабля и он не сможет свободно маневрировать. Результаты дипломатических шагов Хуманна оказались, таким образом, весьма скромными: более ста центнеров одновременно нельзя было грузить ни в коем случае. Кроме того, надо было еще продумать, как обеспечить погрузку. Хотя Дикили за последние десять лет стал настоящим портом со значительным грузооборотом, он все же до сих пор не имел даже мола. Его заменяла ровная песчаная отмель между скалами, покрытая водой, глубина которой нигде не превышала ширину ладони. Кроме того, при юго-западном, северо-западном, а также южном ветре в этом заливе возникала мертвая зыбь. Хотя в порту и были два погрузочных причала, но и под ними глубина воды не достигала трех четвертей метра, так что паромы не могли пристать к берегу.
К счастью, Хуманн предусмотрел эти трудности и уже в сентябре привез в Дикили железнодорожные рельсы, которые сослужат теперь важную службу в качестве подсобных средств при погрузке. Они образуют нечто подобное мосту между берегом и бортом парома.
И вот ящики поставлены на рельсы, рабочие, медленно шлепая ногами по воде, двигают их вперед вплоть до борта парома и потом осторожно опускают на палубу. Но для этого нужна, конечно, совершенно спокойная вода, потому что, как только зыбь начинает раскачивать паром и лежащие на дне рельсы, рабочие сразу же теряют власть над колеблющимися драгоценными ящиками. По опять Тюхе благосклонна к Хуманну: море тихое, и, когда «Комета» 2 января 1879 года становится на якорь у Дикили, паром сразу же подходит к ее борту, а кран канонерки поднимает один за другим все пять ящиков на палубу. 3-го волнение на море мешает продолжению работ, по к вечеру наступает штиль, и свет лупы помогает погрузить следующие пять ящиков. Еще до восхода солнца «Комета» снимается с якоря и проходит 60 морских миль до Смирны за 8 часов. Здесь ящики надо перегрузить на пароход австрийской судоходной компании Ллойда, который каждую субботу отправляется в Триест. Уже в понедельник начинается погрузка. Если все правильно рассчитано — а инженер-дорожник во временной отставке, конечно, мог это сделать, — то доставка груза в Смирну именно в понедельник обеспечит такую погрузку драгоценных ящиков, при которой они окажутся нижними в трюме и не пострадают от качки, даже если пароход сильно накренится на один борт.
В понедельник, 6-го, первые десять ящиков принимает на свой борт «Аквилла Империал». 8-го начинается сильный шторм, но на следующий день «Комета» вновь отправляется в Дикили. За четыре недели было сделано четыре рейса и, хотя штормовой ветер иногда гудел в трубах канонерки, а однажды один из паромов был выкинут бурей на берег и целую неделю его ремонтировали, хотя погода во время двух рейсов была настолько холодной и дождливой, что только старый морской рецепт — «если в море холодно, надо выпить побольше грогу» — спасал экипаж, все оканчивается благополучно для команды, рабочих и груза. В феврале первая партия ящиков прибывает в Берлин. «Комета» перевезла за четыре рейса приблизительно 325 центнеров пергамских древностей, главным образом фризов с изображением гигантомахии. Рейсы «Кометы» не влияли на бюджет Хуманна, но перевозка груза, включая изготовление ящиков, обошлась в четыре тысячи марок. Какое-то время Хуманн еще наблюдал за работами в крепости, но наступает момент, когда силы его оказываются на пределе. Боли в печени и желчнокаменная болезнь укладывают Хуманна на три недели в постель.
С рождества до середины марта все земляные работы на горе были приостановлены. Оставшиеся рабочие — от 10 до 12 человек — продолжают разбирать византийскую стену. В течение четырех дней из различных мест извлекли по частям собранную впоследствии плиту. Фриз на ней изображал бога (Урана), морского бога Тритона и титаниду Фебу. Кроме того, нашли три плиты, относящиеся к малому фризу. Дальше стали попадаться лишь мелкие и испорченные обломки. В феврале исполнилось шесть месяцев с начала раскопок, и Хуманн отправляет очередной статистический отчет в Берлин: затрачено всего 2800 рабочих дней, из них 1300 ушло на слом византийской стены (разобрано 1400 кубических метров), убрано около 1750 кубических метров щебня у фундамента алтаря. К отправленным в Берлин шесть лет назад плитам добавлено 45, из них 14 сохранили целые фризы, а мелких фрагментов и остатков архитектурного убранства алтаря насчитывалось около тысячи.
В марте 1879 года оправившийся от болезни, но все еще довольно плохо выглядевший, с пожелтевшим лицом, Хуманн возвращается в Пергам. Его встречает весна, какой она бывает здесь лишь раз в несколько десятилетий. Там, где на горе не проводились раскопки, где склоны ее не затоптаны и не разъезжены, все покрыто нарциссами и анемонами, а среди зеленых лугов цветут дикие ржаво-красные тюльпаны. Напротив старого дома Хуманна появился новый, более просторный, который недель через шесть будет окончательно отстроен. На развалинах базилики стоят, пощелкивая клювами, возвратившиеся из теплых краев аисты. Хуманн направляет своих рабочих, их теперь уже около восьмидесяти, на раскопки фундамента алтаря. В апреле приедет Конце, и он должен увидеть порядок, приближающиеся к своему завершению работы. Прекрасную, почти целую плиту, которая сразу же, как только приступили к работам, показалась из кладок стены, приветствовали как счастливое предзнаменование. На рельефе изображено божество, которому в виде исключения не отбили, а только слегка повредили голову. Хуманн полагает, глядя на его величественный облик, что это Зевс, и только позднее выяснилось, что фигура на фризе изображает не бога, а титана, имя которому Океан.
19 апреля, незадолго до полуночи, Конце в сопровождении художника Христиана Вильберга прибыл с афинским пароходом в порт Митилену, где ссутулившийся и промерзший Хуманн прождал их целый час. Горячий чай не спасает от холода, а пить грог врач строго-настрого запретил. Следовательно, не оставалось ничего другого, как мерзнуть. Через несколько часов сомнительного отдыха в городе, который полон ядовитыми насекомыми, они отплывают в маленьком, взятом напрокат паровом шлюпе навстречу начинающемуся дню и солнцу. В Дикили их ожидают два верховых кавасса Хуманна. Один из них — Мустафа — служит у Хуманна несколько лет. Ноги его уже слегка подгибаются, голова подергивается, но, когда он едет верхом, выглядит почти так же эффектно, как когда-то в далекой юности, когда с успехом занимался разбоем. После обеда Хуманн с гостями — в Пергаме, а вечером — на горе с крепостью, которая, очевидно, знает, как оценить это посещение, потому что к прибытию археологов находки сыплются градом. Неделю назад из трех фрагментов, абсолютно точно подошедших друг к другу, собрали плиту, на которой сохранилось единственно неповрежденное изображение головы — гиганта Клития.
— Обратите внимание, господин Конце, — шутит Хуманн, пока они поднимаются на гору, — теперь, когда сюда прибыли вы — глава наших раскопок, мы наверняка будем находить фризы только с целыми головами!
«Это было бы отлично», хотел ответить Конце, но слова его застряли в горле, так как неожиданно раздались какие-то дикие вопли. Яни Большой машет руками, притоптывает и кричит:
— Вот это красивая штука! Прекрасная вещь, эффенди!
Конце и Хуманн забывают, что они честно заслужили короткий отдых после крутого подъема, и, не переводя дыхания, спешат, карабкаясь по развалинам стены и скалам, к юго-восточной оконечности фундамента алтаря. Там уже лежит слегка очищенная от налипшей земли и корней голубовато-белая, отливающая матовым блеском плита привычного формата. На ней изображен умирающий гигант (тоже с головой), которому собака («собака Артемиды, наверное», — поясняет Конце) перегрызает шею. Сияя от гордости, смотритель показывает второй рельеф, покрытый первой плитой. Плиту сдвигают, и сразу перед археологами открывается изображение Гекаты. Очевидно на этой плите продолжается сюжет предыдущей. Рядом лежит еще одна разбитая на два куска плита. Рельеф, изваянный на ней, представляет собой фигуру гиганта в шлеме. Его рука со щитом протянута над мертвым другом, изображенном на первой плите, по направлению к Артемиде. Найдена также, правда весьма поврежденная, плита с изображением самой Артемиды. Всего один день — хотя еще предстоят, конечно, работы по извлечению и реставрации плит — подарил целую взаимосвязанную группу рельефов.