записали, что они ничего не поняли из торжественной речи Момзена — хотя она была «весьма серьезной и остроумной», — так как его слабого голоса почти не было слышно. Хуманн тоже ничего не понял, и вообще ему уже надоели бесконечные поздравления. Он шепчет своему соседу справа — Шёне, не обидится ли министр, если он попросит не награждать его более орденами, так как не любит их звона и блеска. Шёне улыбается:
— Скажите об этом потихоньку министру.
Шёне, который действовал через министра, наследного принца и Бисмарка, еще в июне настаивал, чтобы Хуманна назначили немецким консулом в Смирне. Это имело троякую цель. Во-первых, Малая Азия, даже помимо Пергама, была очень важной областью для археологии, а следовательно, требовала толковых консулов. Во-вторых, за прекрасное проведение раскопок в Пергаме нужно было в первую очередь отблагодарить Хуманна. За его активность и энергию, талант, знание страны и людей, приобретенное им за 18 лет пребывания в ней. Будучи консулом, он мог бы отстаивать научные и искусствоведческие интересы Германии, а зная языки страны, смог бы наилучшим образом вступать в контакты с турецкими органами. В-третьих, назначение Хуманна консулом и признание его заслуг приветствовали бы, наверно, в самых широких кругах.
Был здесь и еще один плюс, о котором, впрочем, предпочитали умалчивать. Дело в том, что назначение Хуманна на государственную службу сократило бы бюджет раскопок ежемесячно на 1200 марок, которые Хуманн получал в качестве гонорара и дотации на хозяйственные расходы.
Однако, излагая второе преимущество этого назначения, министр вызвал неудовольствие Бисмарка, который заявил, что пока о и руководит министерством иностранных дел, дипломатическими и консульскими представителями империи, его будут интересовать не научные и искусствоведческие цели, а только политические. Если дипломаты мимоходом занимаются такими вещами, как, например, тайный советник фон Радовиц, которого должны передвинуть на должность посланника или посла, то это не вредно, но и не должно быть главным в его работе. Homo novus, человек нового типа, не интересовал Бисмарка. Назначение Хуманна могло стать неприятным прецедентом, подорвало бы всю систему, сложившуюся в консульствах, с экзаменами на чин, передвижениями по службе и тому подобным.
Он, конечно, не сказал этого министру просвещения, а лишь намекнул. Но так или иначе, а представление министерства подшивают к делу без ответа. В то же время Бисмарк пользуется удобным случаем — через три четверти года! — чтобы выразить свое удовлетворение делами Пергама во время приема депутатов рейхстага.
— Да, господа, — говорит он и широко улыбается, — и кто все это сделал?
Никто не осмеливался ответить: Хуманн, Конце или Шёне — кто знает, кого имеет в виду его светлость? Назовешь чье-нибудь имя и вызовешь неудовольствие!
— Да, да, господа, — продолжает Бисмарк, — только благодаря ловкости и осмотрительности нашего посла при Порте, графа Гатцфельда, нам удалось получить эти неповторимые сокровища искусства и культуры! Выпьем же за его здоровье!
Члены парламента почтительно подняли свои бокалы.
Через два дня после возвращения в Смирну («Ты можешь теперь зваться «госпожа доктор», если тебе это нравится», — говорит Хуманн жене), 29 июля 1880 года приходит телеграмма Гатцфельда, сообщающая, что министерство просвещения переслало лицензию в Смирну, a G августа Хуманн принимает ее из рук консула.
Задолго до этого события Хуманн предупредил своих заслуженных помощников, Яни Большого и Яни Маленького, и они уже 7 августа отправились в Пергам, чтобы отремонтировать инструменты и восстановить дорогу к крепости. Однако верные и испытанные рабочие Хуманна вернулись к нему не сразу.
Комиссаром от Турции на раскопки был назначен эффенди Гусни, ранее бургомистр Чандарлыка, бесцветный, добродушный человек, и, хотя у Хуманна не меньше темперамента, чем у его бывшего соседа — археолога Шлимана, он хорошо ладит и с Гусни и с его наследником эффенди Хаджи Амером. Ведь Хуманн не столь резок и обидчив, как Шлиман, а кроме того, у него больше юмора и больше дипломатического таланта.
В один из последних дней августа на восходе солнца Хуманн с шестьюдесятью рабочими поднимается к алтарной площади. Начинается новый сезон, который сперва приносит незначительные результаты. Хотя у восточной и западной частей фундамента земля была основательно и глубоко прокопана, на поверхность она выдала лишь кое-какую мелочь, которая вряд ли окажет большую помощь реставраторам в Берлине.
Вторая группа археологов ищет первоначальное место расположения памятников, воздвигнутых в честь одержанных Атталидами побед, третья — храм Афины. Эти работы были затруднены тем, что дорога до западного склона, куда вывозят щебень и ссыпают его вниз, достигает почти 70 метров в длину, что вызывает довольно большую потерю времени.
Только 30 сентября удалось обнаружить четкие следы зала с колоннами, три мраморные плиты с изображением частей оружия на плоском рельефе, лежащие близко друг к другу, и обломки ионических колонн. Рихард Бон не сомневался в том, что из этих частей можно реконструировать всю двухэтажную колоннаду архитектурного сооружения.
В октябре попадается все больше и больше рельефов с изображением оружия. Всего их нашли 16, а кроме того, чашевидные капители и надписи. 30 октября Хуманн списывает пятьдесят пятый текст.
Неожиданно в ходе раскопок обнаруживают статуи: женская фигура в одежде без головы и без рук; Афина с незначительно поврежденной головой, здесь же лежала ее левая рука и кусок шеи. В огромных количествах попадается окрашенная штукатурка, находят остатки пестрого мозаичного пола с цветами и различным орнаментом. Теперь щебень, лежащий над естественными скальными породами (так называемый культурный слой), становится плотнее — от полутора до трех метров, а затем, как показали контрольные шурфы, даже от четырех до шести метров. Расстояние до следующей стены составляет добрых 40 метров. Что там еще может быть скрыто!
В середине двора удалось выкопать голову Афины в шлеме, правда, сильно поврежденную, затем фигуру молодого Геракла и множество торсов в половину натуральной величины, по типу сильно напоминающих посвятительные скульптуры Атталидов в Афинах.
Приходит, наконец, день, когда рабочие подходят к северо-восточному углу алтаря. Только начали копать, как лопаты зазвенели о мрамор. В земле лежала колоссальная статуя Афины. Что это могла быть только Афина, свидетельствовала се эгида на доспехах. Статуя богини была высотой 2 метра 60 сантиметров, голова и руки отсутствовали. Принадлежали ли ей найденные ранее большая голова в шлеме или фрагмент руки, которые уже лежали на складе? Жалко, что это пока трудно определить. Но вот в один действительно прекрасный день новый посланник в Афинах господин фон Радовиц прислал фотографию статуи, представлявшей собой копию Афины из Парфенона работы Фидия — ее нашли в прошлом году в Афинах. Теперь стало ясно: пергамская находка — это копия известного всему миру утраченного оригинала.
Но в храме Афины Полиады эта колоссальная статуя, наверно, не стояла, потому что раскопанные Боном фундаменты явно не относятся к этому храму. Александр Конце позднее будет доказывать, что фундаменты относились к знаменитой пергамской библиотеке.
Новые фрагменты гигантомахии, однако, становились редкостью. Сезон уже приближался к концу.
1881 год начался плохо во всем, что касалось развертывания археологических работ. 7 и 8 января — греческое рождество, а так как шел проливной дождь, то и турки предпочитали находиться подальше от горы, проводя время у себя дома. Дождь срывает работу 12, 13, 14-го, половину дня 15-го и 17-го. 18-го и 19-го — опять греческие праздники, 20-го неистовствует такой шторм, что о работах нельзя и думать. 21-го — опять шторм, да к тому же еще и дождь, 24-го, с 27-го по 29-е и 31-го — дождь и снег.
Этот печальный перечень не учитывает еще воскресений, когда, конечно, никто не работал. При таких обстоятельствах даже увеличение числа рабочих после декабрьского мертвого сезона до 70 человек не дало существенного результата, так как все они фактически почти не работали.
Удачнее оказался февраль, так как Бону удастся обнаружить помещение с изображениями военных трофеев и даже сильно разрушенный фундамент храма Афины.
Итак, в этом сезоне были решены две задачи. Но вместо того чтобы схватиться за протянутый им мизинец, берлинцы сразу же требуют целую руку и просят сделать все возможное, чтобы найти новые скульптурные фрагменты гигантомахии, так как реставрационные работы пришлось остановить.
Хуманн считает, что найти что-либо существенное уже не удастся, и больше для вида выделяет десять рабочих раскапывать последние остатки византийской стены, а также щебень на большой западной террасе ниже фундамента алтаря.
Март приносит переменчивую погоду, апрель — раннюю весну, затем десять дней дует холодный северный ветер, и сразу же наступает настоящее малоазиатское лето. Количество рабочих опять возросло до ста человек.
Начало мая — самое лучшее рабочее время: дни теплые, но не жаркие, и длинные. Земля сырая от весеннего дождя, пыль еще не засыпает глаза, даже ветер слабый и чуть теплый. Однако еще многое предстоит сделать, ведь приближается конец сезона. Это, правда, не волнует Хуманна. Что вообще может действовать ему на нервы, разве только филологи? Больше неприятностей ему доставляют, пожалуй, берлинские господа. Они вздыхают и жалуются, что этот Хуманн для них тяжелый крест. Вызвали к жизни призрак. Дали homo novus свободу действий, а он этим широко воспользовался. И сразу же добился огромного, потрясшего весь мир успеха, стал крупной величиной, почти такой же, как Шлиман — другой посторонний выскочка. Однако большой успех может закрепить только повседневная кропотливая работа. Для этого нужен подлинно научный труд, поиски фундаментов, скрупулезное исследование стен, учет непременных мелочей, присущих каждым раскопкам. А Хуманну все э