Боги и гиганты — страница 61 из 89

Он еще некоторое время кипит от злости, пока, наконец, дортмудское «Левенброй» и вестфальская ветчина (которую, как обычно, подали к ужину вместе с кружкой «Штейнхегера») не привели его в более спокойное состояние.

В этот вечер компания сидела молча. Только сейчас кое-кто из молодых начал понимать, как глубоко Хуманн проник в эту страну, как хорошо знает ее людей, какое неограниченное доверие питает к нему народ. Кстати, все это они могли проверить на собственном опыте. Находясь во внутренних районах страны, молодые ученые часто встречали враждебное отношение. Но как только становилось известно, что они археологи из Пергама, улыбка расцветала на лицах самых недоверчивых крестьян и пастухов:

— Так вы хуманнцы! Хуманн — это человек. Теперь все в порядке. Пожалуйста, ешьте, пейте!

Однако Шухгардт про себя решил иначе: в следующий раз не говорить никому ни слова, а надпись все-таки скопировать. И он сделал это. Надпись относилась к передней части алтаря, посвященного благосклонной Тюхе. Благодаря выходке Шухгардта греческий лексикон обогатился еще одним словом. Оно заимствовано из латинского языка и обозначает профессию — укладчик плит.

Может быть, этот плиточник — Филемон, сын Анфоса, — работал на постройке дворца, фундаменты которого теперь находят? По сути дела, это фундаменты двух дворцов: одного, более позднего, и другого, относящегося к раннему периоду, — вероятно, ко времени Эвмена II. В погребах сохранились огромные пифосы из обожженной глины, а в нише одного из подвалов, наверное в бывшей яме для мусора, лежало около тысячи обломанных амфорных ручек с клеймами виноделов или виноторговцев. «Темы для диссертаций прямо-таки валяются на полу», — шутит Хуманн. Он думает не только об этих клеймах, но и об обнаруженных в большом количестве каменных ядрах, наконечниках стрел и копий, глядя на на которые сразу не скажешь, какого они происхождения — античного, средневекового или современного.

К сожалению, в новом, 1886 году здоровье Хуманна сильно ухудшилось. Он снова стал кашлять, несколько раз подхватывал воспаление легких, кроме того, его мучили частые боли в печени, желчном пузыре и малярия. «Только не перегреваться, только не простужаться, беречь себя! — говорил ему врач. — Вам необходимы покой и отдых!» Но разве можно было отдыхать, если наступили последние месяцы многолетней работы? Кроме того, со всех сторон на него сыпались разнообразные просьбы. Просьбы исходили и от Комитета по Ближнему Востоку, и от частных лиц. Кому-то хотелось иметь бочку островного вина (которое в дружеском кругу называлось «Вино гигантов»). Конце понадобился орел, чтобы сделать из него чучело. Но больше всего просьб поступало от этнографа, господина фон Лушана: то ему нужен византийский череп, то справка о юрюках, то обмеры, то сведения по турецкому и цыганскому языкам. К счастью, железнодорожная магистраль Смирна — Пергам только еще планировалась. Иначе посетителей было бы еще больше и псе они предъявляли бы свои требования. Пока что их не так много, но прием некоторых из этих гостей сопровождался анекдотическими обстоятельствами. Взять хотя бы визит царского адмирала из Петербурга, который угрожал приехать вместе со своей свитой. На этот раз Хуманн был даже рад своей болезни, так как встреча в начале февраля этого господина в Дикили, сопровождение его к крепости и проводы опять в Дикили не доставили бы никакого удовольствия. Бону пришлось взять на себя эту тяжкую миссию. Потом он сообщил Хуманну в Смирну о полной забавных приключений поездке. Карета, в которой ехали гости, вероятно представлявшие себе поездку в Пергам, как прогулку по Невскому проспекту, застревала, без конца ломалась, съезжала в канаву. Высокие гости не догадались взять с собой ни провианта, ни спальных принадлежностей, ни даже мыла. Им пришлось как следует помучиться от голода и жажды. Ольга Бон спасла их от гибели, приготовив роскошный завтрак и такой же роскошный ужин. Ну, а потом? У молодых была всего-навсего одна кровать для гостей. Большой же дом погрузился в зимнюю спячку, а ключи от него всегда хранились в Смирне. Повар, кавасс, слуга и две служанки волей-неволей вынуждены были освободить свои каморки и провели ночь, щелкая зубами от холода, в рабочей комнате и в кухне, в то время как шестеро посетителей спали с удобствами на их постелях. После завтрака они попрощались, его превосходительство адмирал вытащил свой кошелек, благосклонно посмотрел на пятерых слуг и протянул им… целый франк на чай. Выражение озадаченности на их лицах он, видимо, истолковал как проявление радости. Когда гости ушли, Бон полез в карман и дал каждому слуге по одному меджидие в качестве возмещения за причиненный ущерб.

В другой раз, как-то утром, в дом археологов прибежал посыльный из турецкого телеграфа и принес телеграмму.

— Вскрой и прочитай, — сказал ему Хуманн.

Хотя он достаточно хорошо говорил по-турецки, правда, с вестфальским акцептом, но читать и писать на этом языке так и не научился. Буквы казались ему чрезмерно вычурными, и Хуманн, вместо того чтобы заниматься языком, предпочитал использовать свое время на что-либо более приятное. Посыльный вскрыл бланк и прочитал: «Приеду сегодня с двумя дамами. МЛСН». (В турецком письме нет гласных и все европейские имена передаются только с помощью согласных; имя Хуманн, следовательно, пишется как ХМНН!)

«МЛСН» — кто же это мог быть? Малсен, Мелсен, Милсен, Молсен, Мулсен? Или, может быть, это англичанин? Мулсон, Милсон? Знает ли кто-нибудь такое имя? Никто. Все лишь покачали головами.

— Боже мой! — вскричал Хуманн. — Я знаю! Если бы я сразу сообразил, то слуга остался бы без чаевых! Это — толстый Малзан, ужасно неприятный парень. Вы, надо думать, его знаете. Он часто говорил, что собирается приехать. А с ним еще две женщины! Если и они не лучше, то у нас впереди три совершенно потерянных дня. Если вы хотите обрести спасение, господа, то я вовсе не стану вас задерживать. Отправляйтесь куда угодно: к зубному врачу в Смирну, осмотрите Аигаи или что-либо другое, но только не прячьтесь хотя бы и в самом глубоком подвале крепости! Этот мужчина найдет вас везде и замучает до смерти своей болтовней.

Никто, однако, не обратился в бегство. Всех разбирало любопытство, всем захотелось увидеть человека, который мог привести Хуманна в бешенство. Прошел день. Настроение было мрачное, но в то же время хозяева терпеливо ожидали нового гостя. До конца рабочего дня никто не приехал. Ужин прошел невесело, без обычных разговоров. Вдруг во дворе показалась карета. Со вздохами и ворчанием Хуманн пошел к лестнице, его сотрудники вышли на веранду. Хм, на женщин было просто приятно посмотреть, а дородный господин вовсе не выглядел каким-то пугалом. И тогда Хуманн засмеялся, так громко и звонко, как он давно уже не смеялся: это был Мельхаузен, начальник железной дороги, его старый друг и земляк, с женой и дочерью. Они сидели затем до глубокой ночи за бокалами вина, а жена и свояченица Бона пели свои самые лучшие греческие песни.

Так приезжали к нему посетители со всех сторон, день за днем, и, несмотря на это, он чувствовал себя иногда таким ненужным и таким бесполезным, особенно на своей горе, где любой из его молодых сотрудников делал больше, чем он сам. В этих случаях Хуманн становился желчным и раздражительным. В такое состояние его привело сообщение о том, что в музее и министерстве просвещения считают необходимым послать консульского агента в Пергам, который должен будет присматривать за крепостью, если в ближайшее время раскопки будут закончены.

«Зачем? — пишет Хуманн. — Я боюсь, что этот агент только обременит меня, а ответственности он будет нести так же мало, как и консул. Самое лучшее полагаться лишь на самих себя. Это правило действовало пока безотказно, и в дальнейшем мы предпочитали бы его придерживаться. Новый консул Райц должен заниматься тем же самым, чем занимался в последнее время Теттенборн, когда увидел, что благодаря его превосходительству фон Радовицу нас неизменно поддерживает Константинополь, — он проявлял известный интерес к нашим работам. Однако будет ли Райц искренне проводить ту же линию, знают только боги. За те 24 года, что я здесь живу, мне пришлось познакомиться с консулами многих наций. За исключением двух или трех, все они болели так называемой консульской болезнью. Этими словами можно обозначить сильно развитое у них чувство священного благоговения перед собственной должностью и власти над своими подчиненными: точно сам господь бог окружил нимбом головы этих консулов. Кто знает, может быть, не утратили своего значения крылатые слова графа Гатцфельда, который сказал: «Господа, наверное, думают, что я стал послом ради их старых камней!» Всегда возможна модификация тех же слов на более низком дипломатическом уровне». (Когда это письмо прибудет в Берлин, оно никого не «смутит» и не «поразит», по будет с удовлетворением воспринято, так как никто из ученых-берлинцев не забыл, что Бисмарк все пергамские достижения приписал только своему послу!)

Впрочем, все это лишь мелкие будничные заботы — радостные или печальные, будни «госпожи работы», которая становится все более напряженной, так как 1886 год должен стать последним годом последнего сезона. Уже нет смысла затевать какие-либо крупные и серьезные дела. Конце заштриховал на карте те места, которые должны остаться неприкосновенными, так как работа оказалась бы там бесконечной. Главное теперь в том, чтобы убрать щебень и все, что можно, занести на карту и сфотографировать. Кроме того, есть еще одно очень важное, подлежащее публикации специальное задание Берлинской академии наук по Пергаму. Доктор Гребер, который получил археологическую закалку еще в Олимпии, а потом завоевал себе определенную репутацию у Шлимана во время раскопок Орхомены, должен был выяснить, как Атталиды технически сумели подвести ключевую воду к крепости.

Все, что Хуманн или его сотрудники осуществляли в Пергаме, проходило под счастливой звездой. Поэтому молодому Греберу почти сразу же удалось найти подземный каменный коридор, по которому когда-то проходила давно уже похищенная свинцовая труба. Этот коридор был обнаружен на краю верхней крепости, что, следовательно, говорило о существовании постоянно действующего водопровода. Сама крепость, однако, не имела и не имеет ключевой воды. Поэтому остался нерешенным вопрос, куда, собственно, шла труба, которая должна была пересечь две глубокие долины между гор