Боги и гиганты — страница 62 из 89

ами и крепостью. Кроме того, Греберу удалось открыть отстойный бассейн времени Атталидов. Он был расположен близ современной горы Гагия Георгия, следовательно, довольно далеко в Косакских горах. Это было уже вторым звеном цепи. Высота Гагия Георгия — 368 метров, верхней крепости — 323 (после тщательной проверки выяснилось, что старые подсчеты не совсем правильны). Обе седловины между этими высотами поднимаются на 175 и 198 метров. Здесь, видимо, по свинцовым трубам и шла вода — по принципу сообщающихся сосудов. Третьим звеном в цепи был ключ, оказавшийся как раз в том месте, о котором рассказывали приезжавшие на рынок крестьяне, — далеко к северу от Пергама, на Мадарас-даге, высота которого 1200 метров. Там Карл Шухгардт в результате специальной экспедиции нашел на высоте 1200 метров мощные, холодные родники и близ них три положенные друг около друга глиняные трубы. Но как же связать второе и третье звенья? Между горами Мадарас и Косакскими горами с хребтом Гагия Георгия течет глубоко в ущелье река Косак; перекинуть через нее трубы было невозможно. Однако, кто ищет, тот всегда найдет. И Шухгардт нашел. Трубы шли от родника но дуге, вдоль восточного склона горных хребтов, через верхнюю долину Кетия, а затем, разветвляясь в виде зигзагообразных линий, проходили по крутым склонам гор, пока, наконец, не достигали Гагия Георгия.

Но неужели не следовало приступать к новым значительным работам? Хуманна мучили все эти дела и заботы — мелкие по сравнению с ждущими открытия тумулами царей в долине, садом царицы и Асклепионом. Кроме того, он сам или его молодые помощники обнаружили в горах остатки многих городов и крепостей эпохи Атталидов. Даже Радовиц, который был белой вороной среди прусско-немецких дипломатических чиновников, писал: «Не можете ли вы в последний момент найти что-либо в высшей степени интересное: древний храм или известный по источникам некрополь?»

Хуманн схватился за это письмо, как за спасительный канат. Однако Конце, который лучше разбирался в финансовых и деловых вопросах, энергично запротестовал: «Надо сначала завершить начатое, — пишет он, — прежде чем приступать к чему-либо новому. Мы не отказываемся от Пергама и когда-нибудь вернемся к нему, но с новыми силами. Если же теперь работа окажется выполненной лишь наполовину, это никому не принесет пользы».

В то же самое время Шене пишет министру и составляет смету, строго рассчитывая каждый пфенниг. Он приходит к выводу, что для полного завершения работы нужно еще 10 500 марок.

Раскопки Пергама, таким образом, закапчиваются. Однако в Берлине работы продолжаются. Художники готовят большую панораму Пергама к юбилейной выставке. Она была закончена вовремя и имела большой успех. Однако запланированное торжественное «пергамское» шествие задержалось. Сначала помешали постоянные дожди, а потом неожиданная смерть баварского короля. Праздник пришлось отложить из-за придворного траура на один месяц. Но 26 июня 1886 года он все же состоялся, и даже наследный принц и наследная принцесса почтили его своим присутствием.

Был установлен бюст Хуманна с длинной надписью, которую составил его друг Конце:

«Остановитесь на минуту, вы, участники классического торжества, обратите свой благосклонный взор на того, кто приветствует вас в конце пути.

Далеко на побережье Азии, куда мы мысленно отправились с вами, он хранит верность Пергаму… Он был тем, кто проложил нам тропу к возвышающейся крепости, которая там, наверху, являла собой превосходную картину, доставляющую наслаждение людям.

Он тот, кто своим острым глазом обнаружил и смелой рукой спас произведения замечательных мастеров древности.

Хуманн, дорогой друг прошлых и грядущих дней, прими наш дар, который мы с любовью и благодарностью посвящаем тебе».

Радостно было это признание, потому что оно, хотя и было написано дистихом одного автора, выражало общие чувства; приятно оно было вдвойне, так как у государственных учреждений, финансировавших раскопки, к тому времени, когда Хуманн заслужил всеобщее признание, денег для продолжения работ уже не было. А как раз теперь была открыта Тефрания в Малой Азии — замечательные руины среди серебристо-серых оливковых рощ, и длинная и весьма интересная надпись императора Адриана, и Магнесия, и прекрасная мозаика Атталидов; и еще один ящик был наполнен фрагментами алтаря. Как жаль, что Сименс со своими миллионами не захотел пожертвовать несколько тысяч на Пергам, которые нашли бы себе гораздо лучшее применение в древнем мраморе, чем в новом железе!

Итак, на Пергам опускается вечер. Теперь уже ничто не могло ему помочь — ни самые заманчивые предположения, ни даже прекрасные глаза последнего его комиссара, Бедри-бея. Яни Большой, давно уже ставший испытанным и заслуженным помощником, начал прихварывать и уже не мог работать так, как хотел и как должен был бы работать. А Яни Маленький, сын мастера Николаса, женившийся на очаровательной маленькой гречанке с острова, теперь тоже уже не играл той роли, как раньше. Его жена проводила целые дни «низу, в городе, в то время как Яни наверху, в крепости, дирижировал мужчинами. Следовало бы дать ей разрешение подниматься на гору, чтобы она хотя бы имела возможность видеть своего супруга. Переговариваться с ним она, конечно, не смогла бы, так как он руководил работами высоко на скале у большой террасы. Получив как-то такое разрешение, она весь день оставалась в поле его зрения, бродила по развалинам с красным цветком в черных волосах, собирала цветы, пасла овцу, которая следовала за ней. Вечером они будут радоваться, что они опять вместе: Яни и его маленькая подруга.

У нас поседели виски, мы стали прихварывать; с этим уже ничего не поделаешь. В таких случаях не помогает даже шкаф в доме археологов, в котором, как в императорской библиотеке в Берлине, находилась Nutrimentum spiritus, «духовная пища». Однако вместо книг в этом шкафу стояли бутылки с коньяком и вермутом, которыми каждый мог пользоваться. Теперь не помогло даже письмо от Бона, в котором сообщалось, что при посредничестве Михаелиса Хуманн стал почетным доктором Страсбургского университета, что означало «любезное признание его заслуг в области филологии!» Что ему может дать новая «победа» над филологами? Новая победа над землей, хранящей древности в своем материнском лоне, — вот это была бы во сто раз большая победа. Но не было денег, не было интереса к его делу в Берлине.

В Пергаме не останется ничего ценного. Хуманн построил в крепости два дома из остатков строительных материалов атталидского времени. Он знает местных жителей лучше, чем кто-либо другой в Бергаме. Сразу же, как только археологи покинут крепость на горе, люди придут сюда, чтобы утащить все, что может быть использовано в качестве строительного материала, и этим они будут заниматься до тех пор, пока гора не станет голой и пустой. Хорошо понимая это, Хуманн счел для себя делом чести сохранить оставшиеся древности, чтобы в любое время можно было произвести дополнительные раскопки и исследования. Два сторожа, оплачиваемые немцами, должны будут жить в этих домах и охранять руины от расхищения.

24 октября 1886 года вали послал слугу к Хуманну, чтобы уведомить его о полученном разрешении правительства на вывоз находок. 26-го «Лорелея» прибыла в Дикили. 26 ящиков должны были быть отправлены первым рейсом, но тут северо-восточный ветер неожиданно подул с такой силой, что судно было вынуждено вернуться в залив Элеи. Только на следующее утро оно с трудом подошло к пристани в Смирне. Когда ящики перегрузили на паром, он осел больше чем на полметра. Второй рейс начался 31-го. Тут Хуманн не смог отказать себе в удовольствии немножко поиздеваться над филологами. Дело в том, что трое молодых археологов, Винтер, Юдайх и Райш, прибывшие на несколько дней в Пергам, неосторожно попросили взять их хотя бы в один рейс. Хуманн согласился. И вот из-за вновь начавшегося ветра их корабль два дня и две ночи оставался, борясь с волнами, у Фокеи. Когда же капитан все-таки решился пересечь проклятый залив, это удалось ему лишь после неоднократных попыток. Теперь в Смирне пришлось выгружать не только ящики, но и трех бледных молодых людей с зелеными от морской болезни лицами.

Одна часть находок последнего года была отправлена Хуманном через Триест, другая — с гамбургским пароходом, остальное — 21 ящик — с голландским пароходом «Стелла», который также должен был доставить их в Гамбург. Но «Стелле» не повезло, она села на мель у голландских берегов, и два месяца драгоценные пергамские ящики (к счастью, там не было фрагментов с гигантомахией) пролежали в соленой воде Северного моря. К сожалению, на мраморных архитектурных деталях остались следы этой аварии.

Но это была всего лишь вторая серьезная авария за все эти годы, после смерти греческого рабочего, которого в 1883 году убило оторвавшимся блоком на террасе у театра. Можно было сказать, что боги были благосклонны к пергамским раскопкам. В эти годы повсюду в мире — в Южной Европе, в Северной Африке, в Азии — работали исследователи древностей, но мало кто из них мог похвалиться таким счастливым исходом работ, как Карл Хуманн. Но это не его заслуга. Так думал Хуманн в тихий час, один из последних часов его пребывания в крепости, его крепости. Некогда, в глубокой древности, боги победили гигантов. Позже основатели Пергама, Атталиды, победили варваров, и им вместе со старыми богами помогала новая богиня диадохов — Тюхе. Не удивительно ли, что к первооткрывателю и пророку (он долгие годы был пророком в выжженной пустыне), раскопавшему фризы гигантомахии, боги и Тюхе были также благосклонны. Иначе как могло все так удачно сложиться с этими раскопками, как сложилось у Хуманна?

В начале сентября Конце, как обычно, посетил Пергам. Это был его последний приезд. Не успел он въехать во двор, как сразу же передал Хуманну на хранение свои часы. Конце заберет их назад в час прощания — ведь в Пергаме часы не нужны.

Это был незабываемый день. Вечером Конце вдруг встал в торжественную позу и произнес маленькую речь, закончившуюся передачей Карлу Хуманну лавровой ветви. Эта ветвь была отломлена от венка, несколько недель назад положенного перед бюстом Хуманна во время пергамских торжеств в Берлине, устроенных в его честь.