В марте 1893 года, в возрасте двадцати девяти лет, Виганд, наконец, защитил диссертацию. И хотя благосклонный учитель всячески помогал ему при подготовке диссертации, прошел еще целый год, пока она оказалась пригодной для печати; то, что она в конце концов была завершена, — это больше заслуга Студнички, чем Виганда. Только в 1894 году он получил диплом и мог ходатайствовать о стипендии на поездку за границу у Александра Конце, который в 1887 году ушел в отставку с должности директора музеев и стал генеральным секретином Германского археологического института.
Виганд не получил этой стипендии, так как суждение о нем (с которым Виганд познакомился только через 38 лет, когда сам уже стал президентом института) было не очень-то лестным: «К академической карьере он не способен, работать учителем гимназии не может, но сотрудником небольшого немецкого музея я представляю» его себе довольно хорошо».
И вот наш свежеиспеченный тридцатилетний доктор филологии Теодор Виганд еще раз — наверно, в последний в своей жизни — стоит, понурив голову, ощущая свою неполноценность и совершенно серьезно думая, не лучше ли ему переменить профессию и изучать медицину. Один из друзей пригласил Виганда в Лондон, и, стоя перед скульптурами из Парфенона в Британском музее, он решил, что должен остаться верным своей тяжелой профессии. К счастью, родители Виганда не испытывали материальных затруднений и смогли поддерживать своего старшего сына. Получив деньги, Виганд вновь отправился в Афины, где его с радостью приняли сотрудники института. Дёрпфельд сразу же поручил ему частичный надзор за раскопками на западном склоне Акрополя. И тут Виганду впервые улыбнулось счастье первооткрывателя: он открыл теменос[61] древнего афинского бога врачевания и относящиеся к нему надписи в засыпанном, колодце. Заслужила ли награду такая счастливая находка? Конечно. И Дёрпфельд попросил Главную дирекцию Института предоставить на следующий год Виганду стипендию на заграничную поездку.
В апреле 1895 года Виганд принял участие в экскурсии на Пелопоннес, которая была организована Дёрпфельдом для старших преподавателей и представителей интеллигенции Германии. Вместе с ними Виганд посетил и острова. При этом Виганду повезло вдвойне: в Лаврионе он получил письмо Главной дирекции с согласием на стипендию в будущем году, а на Эгине среди развалин драма Афины обнаружил мраморную согнутую в локте руку, которая, по всей вероятности, принадлежала одной из фигур на фронтоне храма, а следовательно, относилась к знаменитым эгинетам мюнхенской глиптотеки.
«Счастье, если оно хоть раз придет к тебе, надо не упускать», — сказал себе доктор Виганд. Среди грязных рубашек и носков он контрабандой провез, минуя таможню, один из фрагментов и послал его в Мюнхен в качестве подарка для глиптотеки. Эта согнутая в локте рука должна была подготовить почву для письма, в котором подписавший его сотрудник господина доктора Дёрпфельда на раскопках Акрополя, самостоятельно раскопавший один греческий частный дом в Фалерне (по поручению господина доктора Дёрпфельда), и будущий стипендиат Главной дирекции Германского императорского археологического института, доктор филологии Теодор Виганд почтительно советовал продолжить прежние раскопки Этины, так как целый ряд данных говорит о том, что там можно найти еще очень много интересного. Он не писал, конечно, что археологом мог бы стать только доктор Виганд, но это должно было быть и так ясно каждому разумному читателю его письма.
Однако, к сожалению, ничего из этого не вышло. Все, что получил Виганд из Мюнхена, — это лишь благодарный ответ в сдержанно вежливой форме.
Действительно, нелегко стать значительным археологом и знаменитым человеком, таким, каким хотела бы видеть Виганда его мать! Дёрпфельд был им доволен и лаже очень. Однако, оценивая положительные качества, которыми обладал этот уже немолодой ученик, Дёрпфельд сам был слишком скромен, чтобы понимать его тщеславие. Виганду исполнился 31 год. В этом возрасте Рихард Бон был уже ведущим архитектором в Пергаме, Фабрициус — ординарным профессором древней истории во Фрейбурге. В возрасте 29 лет Бёлау стал директором музея в Касселе, Кристиан Гюлсен — секретарем Института в Риме, Студничка — ординарным профессором археологии. В 28 лет Внламовиц был ординарным профессором в Грейфсвальде, в 26 лет Брюкнер — профессором в берлинской гимназии принца Гейнрнха, а Вольфганг Гельбиг — секретарем Института в Риме и восседал вместе со своей высокородной супругой в вилле Лапте. А Виганд? В 31 год он был еще никем, разве что будущим стипендиатом и скромным подручным Дёрпфельда. В самом лучшем случае его имя привели бы в комментариях к какой-нибудь публикации.
Тщеславие ярким пламенем вспыхнуло в душе Виганда, и он твердо решил не упускать ни малейшего шанса на успех в будущем. Так же усердно, как раньше в Мюнхене и в Берлине, он посещал по вечерам то одно общество, то другое.
У старого Шлимана Виганд побывал уже во время своего первого пребывания в Афинах: теперь следовало расположить к себе знаменитую вдову этого ставшего столь знаменитым человека, ведь и до сих пор в Илио Мелафроне собирались все, кто имел почетное звание или известное имя. Нельзя было забывать и посольство, хотя бы потому, что тот, кто сегодня был всего лишь маленьким атташе, через несколько лет мог стать послом или министром. И затем купечество — фу, это звучит некрасиво, все равно, что «селедка» или «зеленое мыло», лучше было бы сказать: «экономические круги!» И они когда-нибудь могут сыграть важную роль, так как сохраняют всякого рода таинственные связи с людьми, обладающими более высокими званиями. Во всяком случае, они высоко оценивают то обстоятельство, что молодой ученый с безупречным поведением, любезный, блестящий собеседник, если хотите, даже с отличными перспективами на будущее, оказывает им честь, скромно намекая на то, что они имеют возможность стать покровителями наук и искусств.
Так в мелких заботах и хлопотах проходил 1895 год. Принесет ли он новые надежды? В сентябре должен был приехать Рейнхард Кекуле фон Страдониц, заведующий Античным отделом музея, наследник Конце. Для него Карл Хуманн с 1891 по 1893 год раскапывал Магнесию на реке Меандре. Не сам город, так как он почти весь ушел в болото, а прежде всего храм Артемиды и агору[62]. Это были интересные, хотя и тяжелые раскопки. Однако их результаты, по сути дела, принесли радость только эпиграфистам и специалистам по архитектуре, а в залы музеев из ящиков, отправляемых Хуманном, почти ничего не попало. Тогда неутомимый Хуманн решил убедить Кекуле и генерального директора Шёне принять новый план: начать раскопки в Приене у подножия Микале. Там в V веке жил Биант, один из семи мудрецов. Город был разрушен во время греко-персидских войн и отстроен около 350 г. до н. э. Это строительство было уникальным, так как город восстанавливался в его старом облике по тщательно разработанному точному плану, на выполнение которого не жалели никаких средств. Пифий, архитектор Галикарнасского мавзолея, построил новую Приену, но уже во времена диадохов она утратила свою роль и стала маленьким незначительным городом, у отцов которого не было больше средств для новых построек. Таким образом, по всей вероятности, план Пифия остался без изменений. Раскопать этот типичный небольшой город и сопоставить его с крупным царским городом Пергамом и средневековой Магнесисй — таково было желание Хуманна. Музеи и министерство были бы в выигрыше, и, кроме того, Кекуле мог бы торжественно открыть раскопки (ведь Кекуле — это не Конце, и отношения между ним и Хуманном складывались не особенно хорошо).
И вот они сидели вечером на даче у Дсрпфельда — берлинские гости, сам хозяин, стипендиаты. Курили, пили, болтали, немного сплетничали о событиях при дворе, об археологии; свежих новостей было достаточно, и каждый держал в запасе что-нибудь интересное. Когда наступил перерыв в беседе, Кекуле принял торжественный вид, откашлялся и заявил:
— У меня есть еще одна новость.
И когда любопытство слушателей достигло своего предела, продолжал:
— Хорошая новость. Его превосходительство господин генеральный директор ответил согласием на мое предложение выделить господину Хума… э-э, извините, господину тайному советнику, директору, доктору Хуманну помощника — археолога. Поймите, однако, правильно, мы посылаем не стипендиата, как обычно, а адлатуса со значительно большими полномочиями, так как здоровье Хуманна, к сожалению, вынуждает его время от времени прерывать работы. Выбор, конечно, пал на одного из моих учеников. — Кекуле остановился, улыбнулся, но ни на кого конкретно не посмотрел.
Виганд затаил дыхание: ведь он четыре семестра был учеником Кекуле, — но постарался сдержать себя и тщательно, уняв дрожь в руках, стряхнул пепел с сигары.
— Вы, — продолжал Кекуле. И опять сделал маленькую мучительную паузу, — вы, мой дорогой Шрадер, будете иметь честь…
Итак, все кончено.
— …послезавтра выехать со мной в Малую Азию и войти в историю исследований древности как археолог, раскопавший Приену.
Ганс Шрадер побледнел, как мертвец.
— Но это… это невозможно, господин тайный советник.
Затем он объяснил — кстати, это уже давно было известно всем, кроме берлинцев, — что начал большую и интересную работу об архаических мраморных статуях Акрополя и ранее чем через несколько недель или, вернее, месяцев не успеет ее закончить. Прервать? Нет, это трудно, работа что называется на ходу, а Приена потребует годы.
Виганд незаметно передвинул свой стул так, чтобы его лицо попало в свет лампы.
«Я же здесь, возьмите меня, дайте мне этот последний шанс!» — хотелось ему крикнуть. Но он опять отодвинулся от лампы, смочил языком левый указательный палец и приклеил кусочек табачного листа, оторвавшегося от тлеющей сигары.
— Что, если мы примем временное решение? — Дёрпфельд спросил совсем тихо. — Ведь господин Шрадер сможет выехать в Приену сразу же, как только закончит здесь свою работу, а пока его там может замещать господин Виганд. Как вы считаете, дорогой Виганд?