ить, что он охотно отказывается от покоя, созерцательности и лавров ученого лишь для того, чтобы и в дальнейшем продолжать свою неблагодарную полевую работу в обстановке бесконечных споров с турецкими властями.
Кто имел за своей спиной обремененного миллионами тестя, кто во время путешествия с богатыми людьми по Средиземному морю собрал 24 тысяч марок (добровольных взносов) на ведение раскопок только потому, что сумел разжечь в этих людях желание взять на себя роль меценатов, кто успешно завершил раскопки Милета и Дидим только потому, что умел клянчить так же очаровательно, как и бесстыдно, тот по праву должен был стать директором Античного отдела, чтобы придать ему необходимый блеск. Для Боде это уже давно было ясно, давно обсуждено и втайне решено.
Итак, Кекуле умер. Первого июля 1911 года Теодор Виганд становится первым директором Античного отдела, руководителем Отдела скульптуры и, кроме того, пока еще продолжает отвечать за раскопки в Турции. Только связанную обычно с этой должностью профессуру в Университете Фридриха Вильгельма передают Георгу Дошке, ученику Кекуле.
Следовательно, Виганд работает теперь в столице, он больше не стоит на переднем плане в Турции, а выдвинулся на передний план в Берлине. Однако Виганд, хотя многое умеет и может, волшебником не был и грунт под фундаментом улучшить не мог. А грунт этот находился в весьма плачевном состоянии, как и вся местность в дельте Шпрее. По этой причине уже обвалилась монетная башня Шлютера, а Старый музей Шипкеля фактически стал постройкой на сваях. Это знает и Гофман, и все же он не собирается рыть достаточно глубокие ямы под сваи для фундамента. Под кажущимся надежным слоем песка в середине острова музеев, как хорошо известно из специальной литературы, находится плывун, слой ила, в котором быстро тонут фундаменты. Пробуют применить ростверк на сваях — брусчатую раму под фундаментом, засыпают вагонами гравий в ямы — ничего не помогает. Следовательно, необходимо откачивать воду! Сначала это дает некоторые результаты, но затем в других местах грунт опускается, и в Новом музее и даже во дворце то тут, то там каменная кладка дает трещину. Немедленно прекратить откачку! — приказывает кайзер. Но теперь из-за неудачного расчета стенной кладки воды из канала Купферграбен хлынули на строительную площадку. Жизнь почти 600 рабочих в течение нескольких минут находилась в опасности. К счастью, всем удалось вылезти из котлована, и тысячи мешков песка посыпались в хмурую бурлящую воду. Строительство превращалось уже в безнадежное предприятие, когда один находчивый архитектор (к сожалению, не Гофман и не Вилле!) сконструировал бетонный мост, покрывающий на большой глубине проклятые плывуны и образующий тот основной первичный фундамент, на котором уже можно было возводить собственно фундаменты зданий.
Два миллиона уже израсходованы, по только в 1912 году все оказалось настолько подготовленным, что можно было наконец приступить к строительству. Но здесь начинается борьба за каждую мелочь — между Гофманом и Вилле, между ними обоими и министерствами, между самими министерствами, между директорами отделов. Если последние заявляют, что Гофман отклоняется от плана Месселя, то на это следует ответ: «Архитектор может позволить себе подобные мелочи», и опять расходуются сотни тысяч.
Тем временем наступает 1914 год.
Глава четвертая
Кровавым и мрачным пришел к людям 1914 год. В июле, когда мир боязливо задерживал дыхание в предчувствии изнуряющего и разорительного пламени воины, Александр Конце в возрасте восьмидесяти трех лет навсегда закрыл глаза. Теперь искусство Пергама оказалось в руках внуков. Но руки у этих внуков уже не свободны. В сверкающем панцире, приняв вагнеровскую оперную позу, их героический кайзер бряцал оружием и выступал с безумными речами до тех пор, пока злые духи, которых он выпустил на волю, не обратились против него самого.
Виганд занят по горло, и теперь у него совсем уже не остается времени для издевательских стихов над еврейскими пожертвователями («Оппенгейм, господин «барон»), над печатью («Чем с печатью быть любезным, в морду двинуть ей полезней») или над рабочими, строящими музей («Каждого зас…ца, кто трудится, хватай лапкой бархатистой!»).
Уже в последние критические дни июля его свояк Карл Гельферих, директор Германского банка (в будущем государственный секретарь), вызвал Виганда по телеграфу из отпуска, чтобы тот «с отвращением и возмущением» мог наблюдать, как эти «парии без отечества», социал-демократы, тысячами демонстрируют против грозящей войны. Но наш прекрасный кайзер не знает больше никаких партий, кроме германской нации, и лишь только начнется война, Виганд сможет явиться, как примерный ученик в школу, на военную службу в качестве добровольца; ведь ему всего только пятьдесят лет. Но фельдфебели оказались разумнее господина директора и дважды забраковали его. И Виганд, таким образом, сохранил себя в этой «борьбе за существование германской нации» (именно так написано в его дневнике) для более высоких целей. Как специалист по Ближнему Востоку он мог подсказать министерству иностранных дел, что оно делает все неправильно, что вся его пропаганда никуда не годится; как специалист по искусству и науке он разыскивал адреса своих коллег за границей и посылал им немецкий пропагандистский материал; как специалист по печати — вспомните дружеские двустишия осени 1913 года — он мог осенью 1915 года в чине капитана поступить в военное ведомство печати Генерального штаба; как специалист по античному искусству он продолжал заботиться о своем музее и долго скрывать от французских врагов обнаруженную в парижских антикварных магазинах античную статую сидящей богини, (пока она неожиданно не появилась в Женеве, а затем в Берлине. Летом 1916 года Виганда, как специалиста по Турции, прикомандировали к германскому военному представителю в Константинополе, чтобы он позаботился о находящихся под угрозой в связи с войной античных памятниках, сохранившихся на территории между Египтом и Босфором. Здесь он проделал — об этом нельзя умолчать — полезную и важную работу, хотя не без задней мысли о позднейшей — после победы! — доставке памятников древности в берлинские музеи. Когда Турция находилась на грани поражения и никакой добычи больше не ожидалось, он направил свой взор в южную Россию, так как в Керчи и Ольвии, по его мнению, можно было раскопать гораздо больше, чем нашли до того времени русские археологи.
Такую заботу о своем музее Виганд проявлял постоянно вплоть до ноября 1918 года.
Но вот наступил ноябрь 1918. Вильгельмовский мир, мир фальшивого великолепия, был разрушен, погибнув не в блеске и славе, а захлебнувшись в крови, сознании своей вины и стыде.
Пуста и мертва строительная площадка на острове музеев: еще летом 1914 года она была оставлена рабочими. Камни потускнели, стали серыми и покрылись мхом; поскольку железными балками нельзя топить печи, они остались стоять, покосившиеся и заржавевшие. Эта картина сохранилась надолго, и проходящие мимо люди помнят ее уже почти 10 лет. Немцы остались те же, они научились склонять головы при кайзере, и революция для них прошла как маленькая волна на летнем пляже. Увидев ее, они сначала немного испугались, а потом посмеялись, когда она прошла над их головами и спокойно исчезла в песке. По-прежнему его превосходительство фон Боде остается генеральным директором музеев, Теодор Виганд — первым директором Античного отдела и незаконченного Пергамского музея.
Красные знамена, которые реяли на музеях и здании университета, сняты и заменены прусскими. Нисколько не возражая, Виганд тайно провел гвардейцев-уланов через помещения Музея кайзера Фридриха и городскую железную дорогу и поместил нескольких добровольцев в своей далемской вилле. Ни президент, ни министр юной демократии ему этого не припомнили, наоборот, министерство иностранных дел скромно запросило Виганда, не согласится ли он стать послом в Афинах. Виганд с негодованием отказался, так как не хотел служить правительству, которое ненавидел, он — немецкий националист до корней волос. Однако этого он, конечно, не мог сказать и объяснил свое безответственное дезертирство заботами о музеях и стоящими перед ним задачами. А эти задачи действительно были достаточно велики.
Inter аrmа silent musae. — Во время войны музы молчат. Теперь молчат пушки. Не могли бы музеи вновь обрести свои права? И не следовало бы помочь им в этом? В июне 1919 года группа авторитетных ученых составляет энергичное заявление министерству по этому вопросу. Немецкий музей Боде (все время этот Боде!) во время войны получил хотя бы временную крышу, а у других зданий Переднеазиатского и Пергамского музеев нет и такой. Они стоят и разваливаются, грязные от дождя, скованные морозом, подмытые грунтовыми водами, и неповторимые ценности, особенно фризы Пергамского алгаря, вот уже 20 лет разрушаются на складах и в бараках, где они так тесно прижаты друг к другу, так слежались в единые блоки, что нельзя даже думать о необходимом уходе за ними. Предложение специалистов отклоняют. В залитой кровью Германии не находится ни единого пфеннига на музеи. Пока народ голодает, пока дети и старики холодной осенью мрут, как мухи, нельзя отпускать какие-либо средства на музейные цели.
Боде покорно пожимает плечами. Он не знает Государственного совета. Зато Виганд знает. Боде растерял своих протеже, а многие помощники Виганда все еще находятся наверху, опять наверху. Свояк Гельферих хотя и не государственный секретарь, но он — глава германских националистов и поэтому обладает гораздо большим влиянием, чем раньше, а фирма Сименс и ее руководители по-прежнему представляют власть в этом мире. Итак, следует призвать на помощь политику, финансы и промышленность. Результаты сказались немедленно. Август фон Тиссен делает невозможное: достает балки для огромных стеклянных крыш над залами.
Эго, конечно, только начало. Вспоминают о другой власти, царящей над миром, — печати, надеясь с ее помощью мобилизовать неких людей, которых раньше не вспоминали ни его превосходительство фон Боде, ни директор Виганд, строившие до сих пор музеи для славы короны, своей собственной и нескольких коллег по специальности. Но существует же еще и народ, анонимный, безликий народ, который во много раз чаще ходит в музеи, чем их превосходительства и профессора, и который даже приносит некоторые доходы, заплатив свои пфенниги за вход. Надо апеллировать к народу — зв