{68} «…Маргрит, девочку, жалея». Эти строки, как ему помнилось, всегда бередили душу.
— Папа!
Наверное, он сам был виноват. Поскользнулся на черной заледенелой луже неподалеку от дома и сразу понял, что дело швах. Полусидя-полулежа на тротуаре, с удивлением услышал собственный вой: даже не верилось, что он способен издавать — и в самом деле издает — такие звуки. На войне он падал среди бушующего пламени; казалось, ничего хуже с тобой случиться не может. Но терпеть то, что произошло сейчас, не было сил.
Ему на помощь бросились прохожие — совершенно посторонние люди. Кто-то вызвал «скорую», а одна женщина, назвавшаяся медсестрой, накинула ему на плечи свое пальто. Присев рядом на корточки, она посчитала у него пульс, а потом стала гладить по спине, как младенца. «Не двигайтесь», — сказала она. «Не буду», — покорно ответил Тедди: в кои-то веки ему дали четкое указание. Медсестра держала его за руку до приезда «скорой». Казалось бы, такой простой жест, но Тедди преисполнился благодарности. «Спасибо», — прошептал он, когда его наконец погрузили на носилки. «Совершенно не за что», — ответила женщина. Тедди так и не узнал ее имени. А то непременно послал бы ей открытку или даже цветы.
У него был перелом бедра; требовалась операция. В больнице, невзирая на его протесты, потребовали известить «ближайших родственников». Тедди предпочел бы забиться в щель и на покое зализать раны, как лис или пес, но, очнувшись после анестезии, услышал бормотанье Виолы: «Это начало конца».
— Тебе скоро восемьдесят, — сказала она, включив свой менторский тон. — Хватит уже валять дурака.
— Я шел в ближайший магазин за молоком, — возразил Тедди. — Это не называется «валять дурака».
— Допустим. Но дальше будет только хуже. Я не смогу по любому поводу срываться с места.
Тедди вздохнул:
— Я тебя не просил срываться с места.
— А без твоей просьбы я, значит, сюда бы не примчалась? — с негодованием выговорила Виола. — Не пришла бы на помощь отцу, получившему травму?
После выписки он терпел ее присутствие три дня. Она сутками зудела, что забросила своих кошек, чтобы его выхаживать. Хотя «глаза бы не глядели на этот дом».
— Неужели ты сам не видишь, — говорила она, — как тут все запущено? Десятилетиями ни к чему руки не прикладывал. Все такое допотопное.
— Я и сам допотопный, — сказал Тедди. — Не вижу в этом ничего дурного.
— С тобой невозможно разговаривать. — Виола накручивала на палец прядь густо крашенных хной волос (неприятная привычка, о которой он успел забыть).
Позвонив Санни, Виола потребовала, чтобы он «выделил время для ухода за дедом». При одной мысли о Санни ее охватывала паника. Он уже совершил вялую попытку самоубийства. Но оказался слишком апатичным даже для того, чтобы себя убить. Или нет? А вдруг он попробует заново? Паника все сильнее сжимала ей сердце. До обморока. Санни она упустила и не представляла, как быть дальше.
От постоянного страха она сделалась бесчувственной.
— Тебе все равно некуда себя девать, — добавила она.
Но Санни был даже рад немного пожить в доме дедушки Теда. Только в этом месте ему и было хорошо.
Тедди спал на софе в гостиной, чтобы не подниматься по лестнице. Санни занял уютную спальню на втором этаже, которая в свое время послужила его матери, а потом Берти — на протяжении того года, когда она здесь жила. Естественно, Санни тоже ночевал в той спальне, но подолгу оставаться в этом доме не имел возможности: летом его силком тащили в Джордан-Мэнор. Он не знал, сколько еще выдержит.
Ему всегда нравилась эта комнатка в задней части дома. Здесь когда-то спала его сестра. По ночам он улучал момент, чтобы забежать к Берти. По большому счету сестра спасала его своим теплом и светом, но теперь она была далеко. В Оксфорде, в другом мире.
— Вот на кого мы возлагаем надежды! — говорила Виола подругам, тыча пальцем в Берти. Как будто видела в этом юмор.
В их обществе женщины считались «высшей кастой» («рыба на велосипеде» и всякая такая чушь). И Санни, по контрасту, был тому живым подтверждением.
Что ни вечер, когда Тедди уже отходил ко сну, сверху, из спальни внука, приплывал запах жженых тряпок. Марихуана, понимал Тедди, хотя мало в этом смыслил.
После того как Виола перебралась в Уитби, Санни остался в Лидсе. Сейчас он вместе с компанией одногодков, слишком зацикленных на себе, чтобы считаться друзьями, снимал запущенную, никем не контролируемую квартиру.
В колледже он недоучился («Теория коммуникации»: «Надо же, какая ирония судьбы», — говорила Виола) и теперь, похоже, слонялся без дела. Парень весь состоял из острых углов. У него, судя по всему, не было никаких навыков коммуникации, необходимых для решения самых простых, повседневных вопросов.
— На гитаре играю в одной команде! — прокричал он из кухни, разогревая прямо в жестянке консервированную фасоль на ужин себе и деду.
— Молодцом! — прокричал ему в ответ из гостиной Тедди; он мог бы поручиться, что фасоль пригорает.
Консервированная фасоль и макароны-«колечки» нередко служили им основным блюдом. И еще рыба с жареной картошкой. Делая над собой усилие, Санни тащился за этой едой в ближайший рыбный магазин. Но обычно он заказывал ужины в едальнях, разбросанных по всему городу, а точнее — по всему миру: в индийских, в китайских. С аппетитом поглощал пиццу. Тедди по неведению предположил, что их подкармливает Женская королевская добровольческая служба.
— Чего? — переспросил Санни.
— Шутка, — ответил Тедди.
Это чревоугодие обходилось ему недешево. («Голь на выдумки хитра», — звучал у него в мозгу материнский голос.) Парень совершенно не умел готовить. Из Виолы тоже стряпуха была никакая — только и умела соорудить густое варево из бурого риса и бобов. Обоих детей Виола воспитала вегетарианцами; Берти до сих пор придерживалась ее заповедей, а Санни мог сжевать все, что подвернется. Тедди решил, что научит его, если позволит здоровье, готовить какие-нибудь несложные блюда: чечевичную похлебку, жаркое, пропитанный мадерой кекс. Мальчишку нужно было просто направить в нужную сторону.
У Санни, как выяснилось, были временные водительские права. Тедди с трудом удержался, чтобы не выразить своего удивления: Виола постоянно твердила, что Санни лишен всяких способностей и устремлений.
— Что ж, — сказал ему Тедди, — моя машина в гараже скоро засахарится, давай-ка прокатимся. Только нужно сперва отыскать предупредительные знаки Виолы.
Виола всегда сопротивлялась обучению.
— Ты серьезно? — усомнился Санни. — Мама меня за руль не пускает. Говорит, что намерена умереть от старости.
Тедди не предполагал, что залезть на пассажирское сиденье — это примерно то же самое, что отправиться в ночной вылет над позициями врага, твердо вознамерившегося лишить тебя жизни, а потому сказал:
— Без практики водить не научишься, так что собирайся, поехали.
Кто-то же должен поверить в этого мальчишку, подумал Тедди. Они запихнули в багажник кресло-каталку, предоставленное на первое время Государственной службой здравоохранения, и отправились в поездку.
Конечным пунктом выбрали полюбившийся Тедди городок Харрогейт. Раньше — и до, и после войны — он наведывался туда довольно часто. Нашли стоянку в центре, припарковались, хотя и не сразу: Санни, похоже, не видел разницы между «вправо» и «влево», «вперед» и «назад». Впрочем, водил он неплохо: поначалу медленно, неуверенно, но вскоре осмелел, поняв, что дед, в отличие от Виолы, не будет орать на него за каждый промах.
— В этом деле главное — практика, — приободрил его Тедди.
Они прекрасно пообедали в ресторанчике «Беттиз», а потом направились в Вэлли-Гарденз. Тут и там из влажной земли проклевывались первые обнадеживающие ростки весны. Санни слишком резко толкал перед собой кресло-каталку, и у Тедди даже возникло желание поменяться с внуком местами, чтобы тот на своей заднице прочувствовал, до чего некомфортно подскакивать на кочках и ухабах, но в общем и целом прогулка доставляла ему большое удовольствие.
— Знаешь, что мне хотелось бы осмотреть до отъезда? — сказал он после (весьма крутого) разворота к центру города.
— Кладбище? — переспросил Санни.
Парень, как выяснилось, на кладбищах не бывал ни разу в жизни. На похороны отца он не пошел, а больше никто из близких пока не умер.
— Стоунфолл, — уточнил Тедди. — Находится в ведении Государственного комитета по воинским захоронениям. Там лежат в основном канадцы. Есть и австрияки, и новозеландцы, американцев тоже можно найти, равно как и бриттов.
— А, — сказал Санни.
Мало что могло его заинтересовать.
Территория мертвых. Ровные шеренги белых надгробных плит как жесткие подушки на зеленых постелях. Экипажи похоронены рядом: вместе были в этой жизни, вместе останутся и в следующей. Летчики, механики, штурманы, бортрадисты, стрелки, бомбардиры. Возраст: двадцать, двадцать один, девятнадцать… Ровесники Санни. Тедди знавал одного парня, который виртуозно подделал документы и к восемнадцати годам стал классным пилотом «галифакса». Погиб, не дожив до девятнадцати.
Смог бы Санни пройти этот путь? Путь любого из них? Слава богу, сейчас нужды в этом не было.
— Мальчишки, да и только, — сказал Тедди внуку.
Но выглядели они мужчинами и выполняли мужскую работу. Со временем они становились моложе, тогда как Санни взрослел. Каждый из них отдал свою жизнь, чтобы Санни жил дальше, — неужели это не понятно? По мнению Тедди, благодарности ждать не стоило. Самопожертвование по определению предполагает, что человек не получает, а отдает. «Самопожертвование, — вспомнилась ему фраза Сильви, — это такое слово, которое придает массовым убийствам оттенок благородства».
— Это не те экипажи, которые были сбиты над территорией противника, — объяснил он внуку. — Здесь лежат только лишь, — (только лишь!), — погибшие во время тренировочных полетов — более восьми тысяч человек. — («Начинается лекция по истории», — послышались ему вздохи Виолы.) — Не исключено также, что многие из этих парней разбились при посадке, когда возвращались на базу, или скончались в Харрогейтском госпитале от ранений, полученных в ходе вылета.