Отслужив первый срок, Тедди был переведен в центр летной боевой подготовки на инструкторскую должность, но затем досрочно попросился обратно в часть. «Господи, зачем? — написала Урсула. — Если тебе еще на несколько месяцев была гарантирована относительная безопасность?» По мнению Тедди, слово «относительная» вполне соответствовало действительности. Впервые оказавшись в учебном центре, он насчитал на окрестных полях еще не убранные обломки по меньшей мере пяти самолетов. Для учебных целей использовались большей частью списанные, пришедшие в негодность машины; можно подумать, новичков без этого подстерегало недостаточно опасностей. Тедди не задавал вопросов о судьбе тех, кто находился в разбившихся самолетах. Он для себя решил, что лучше об этом не знать.
«Понимаешь, — написал он в ответ, — работа еще не закончена». А про себя добавил: даже в первом приближении. Птицы тысячами разбиваются о стену, а она знай стоит. И приписал: «К тому же я чертовски хороший летчик, а потому считаю, что принесу больше пользы в воздухе, чем в учебке, где тренирую желторотых юнцов».
Он перечитал письмо. Аргументы звучали вполне убедительно. Не стыдно предъявить хоть сестре, хоть Нэнси, хоть всему миру, просто его немного коробило от необходимости оправдываться, когда еще не отгремели воздушные сражения. Разве у них в семье не ему выпало стать воином? Впрочем, он подозревал, что сей благородный плащ мог достаться и Джимми.
Но правда заключалась в том, что ничего другого он делать не хотел, да и не умел. Бомбежки стали его естеством. Его сущностью. Только одно место манило его к себе: чрево «галифакса», где пахло грязью и соляркой, густым по́том, резиной, металлом и кислородом. Он не возражал глохнуть от рева двигателей, терять мысли от холода, грохота и равных долей адреналина и скуки. Когда-то он верил, что его сформирует архитектура войны, но теперь понимал: она его растворила.
У него был новый экипаж: стрелки Томми и Олуф, первый — «джорди»,{106} второй — норвежец. В четвертой группе служило много норвежцев, но недостаточно, чтобы организовать собственную эскадрилью, как организовали польскую. Норвежцы сражались почти так же люто и кровожадно, как поляки. А те и вовсе не знали удержу. Они жили ради того дня, когда можно будет улететь домой, в свободную Польшу. Но со свободной Польшей так и не сложилось. Тедди часто о них вспоминал, когда Польша прокладывала себе тягостный путь сквозь двадцатый век.
Этот экипаж тоже составила пестрая компания. Сэнди Уортингтон, штурман, был новозеландцем, Джеффри Смитсон, бортинженер, получил диплом Кембриджа («По математике», — благоговейно добавлял он, как истовый верующий). Тедди поинтересовался, не говорит ли ему о чем-нибудь имя Нэнси, и Джеффри ответил, что да, слышал: она же вроде получила премию Фосетт, это так? «Умная девочка», — добавил он. «Умная женщина», — поправил Тедди. Радиста, уроженца Лидса, звали Боб Бут, а бомбардира-наводчика…
— Приветствую, уважаемый.
— А тебя за каким чертом сюда принесло? — отозвался Тедди.
— Понимаете, когда я был инструктором в ЦБП, до меня дошел слух, что прославленный Тед Тодд до срока вернулся в эскадрилью, и я подумал: фига с два он будет летать без меня. Мне предстояло отправиться в какую-то австралийскую часть, но у меня был кое-какой блат.
Тед едва не расчувствовался при виде Кита: в старом экипаже тот был ему ближе всех; их объединяло многое из того, о чем не говорят с посторонними, но при встрече они ограничились коротким мужским рукопожатием. Много позже, на исходе века, Тедди стал замечать, как мужчины мало-помалу теряют сдержанность, а к тому времени, когда двадцатый слился с двадцать первым (и наступили — отталкивающее обозначение — «нулевые»), мужчины, такое впечатление, полностью утратили контроль над своими эмоциями, а быть может, и над здравым смыслом. На футбольном поле и теннисном корте мужчины теперь прилюдно лили слезы, а на улицах рядовые прохожие обнимались и целовали друг друга в щеку.
— Папа, я тебя умоляю, — повторяла Виола, — как можно городить такую чушь? «Контроль над своими эмоциями», подумать только! Неужели ты всерьез думаешь, что мир изменится в лучшую сторону, если мужчины будут скрывать свои чувства?
— Да.
Он до сих пор с ужасом вспоминал, как распустил нюни на кухне у матери Вика Беннета. Кому от этого стало лучше? Уж всяко не ему. Когда умерла Нэнси, он плакал беззвучно, наедине с собой; такая скорбь выглядела в его глазах уважительной.
— Я считаю, в этом повинна Диана, — сказала Берти.
— Диана?
— Принцесса. С ее легкой руки обиженный считается героем. В твое время было как раз наоборот.
Они сидели на крыше «Уайт Хорс» в Килбёрне и ели сэндвичи, которые дала им сухим пайком милая хозяйка гостиницы. Тедди подумал: щенячьи радости закончены.
— Стар я стал для этого мира, — сказал он.
— Да и я тоже, — подхватила Берти.
Нэнси отпустили со службы только на сутки, и они расстались без малого через двадцать четыре часа после встречи, правда на другой платформе. Он с грустью махал ей на прощание, но когда поезд скрылся из виду, Тедди устыдился: он испытал нечто похожее на облегчение.
Кит тоже оказался в Лондоне потому, что получил отпуск; они встретились и мило провели платонический вечер с Беа и ее подругой Ханни, беженкой. Все много пили; Кит подбивал клинья к обеим сразу. Ханни, очень симпатичная, интереса не проявила, а Беа была «не свободна» — помолвлена с каким-то врачом-терапевтом, хотя обе вполне благосклонно принимали ухаживания Кита. С этим врачом Тедди так и не познакомился — в день высадки десанта в Нормандии тот погиб в «Золотом секторе», а Беа после войны вышла замуж за хирурга.
Беа работала на Би-би-си: была продюсером, изредка выступала с комментариями о радиопередачах и занималась разными организационными делами, а Ханни работала переводчицей в каком-то правительственном департаменте с невнятным названием. Во время Лондонского блица Беа вращалась в медицинских кругах и завербовалась на работу в морге, где собирала воедино части тел. По какой-то невероятной причине ее сочли годной к такой работе в силу того, что она получила художественное образование. «Как-никак с анатомией знакома», — говорила она. Даже Тедди, притерпевшийся к виду расчлененных мужских тел, решил, что не смог бы заниматься этим делом. Впоследствии, в эпоху терроризма, Тедди читал о бомбах, заложенных в парках и ночных клубах, в небоскребах и пассажирских лайнерах, о том, как разлетались на части или падали на землю с огромной высоты трупы, и думал, соберет ли кто-нибудь их воедино. Сильви всегда утверждала, что наука — это поиск человеком новых способов убийства, и с годами (как будто военной поры оказалось недостаточно) Тедди заключил, что она, скорее всего, была права.
Танцевал он с Ханни — она лучше подходила ему по росту и благоухала духами Soir de Paris, которые «один знакомый» привез ей из Франции; Тедди подумал, что у нее есть какие-то тайные дела (а у какой из его знакомых женщин их не было?). В ушах у нее поблескивали изумрудные сережки, и когда Тедди их похвалил, она расхохоталась и сказала: «Бижутерия! Неужели я похожа на женщину, которая может позволить себе изумруды?» В Германии у нее остались родные, и она желала, чтобы «немцы все до единого» умерли в муках. Вполне справедливо, думал Тедди.
Они договорились встретиться завтра вечером и сходили вчетвером на «Мышьяк и старые кружева»,{107} фильм, который, по общему мнению, был отличным противоядием против войны.
После войны Беа рассказала Тедди, что Ханни служила в Управлении специальных операций и перед высадкой в Нормандии была заброшена во Францию. Урсула и Беа пытались узнать ее судьбу («у нее теперь никого не осталось»). История оказалась ужасной в своей обыденности.
Оказалось, что прелестные серьги с изумрудами — вовсе не бижутерия, а подлинный шедевр французской работы конца девятнадцатого века и принадлежали ее матери, которая была француженкой («Во мне течет, кроме немецкой, еще венгерская кровь и даже румынская. Европейская помесь!»). Серьги начали свой путь в ювелирной мастерской парижского района Марэ в тысяча восемьсот девяносто девятом году и, как свойственно неодушевленным предметам, намного пережили своих владельцев. Ханни отдала их Беа «на хранение» («Вероятно, меня пару недель не будет»).
— Думаю, она знала, что не вернется, — сказала Беа.
Перед смертью Беа передала серьги Тедди, потому что он оставался буквально единственным в этом мире, кто помнил Ханни; а потом Берти надела их на свадьбу, но Тедди, к сожалению, не дожил до этого дня. Берти выходила замуж зимой; ее избранником стал человек, с которым она случайно познакомилась на Вестминстерском мосту; венчались они в саксонской церкви в Котсуолдс; Берти была в старинной кружевной фате и с букетиком подснежников в руках. После некоторых пререканий она разрешила Виоле быть посаженой матерью. Все прошло идеально.
На другой день, в воскресенье, Кит и Тедди утренним поездом приехали в Лисью Поляну, где Сильви стала настойчиво уговаривать их остаться на обед. Кит охотно согласился: в свой прошлый приезд он очаровал Сильви. К тому же он знал, что кладовая у нее не пустует. Урсула отказалась составить им компанию.
— Пусть мама получит вас в свое полное распоряжение, — сказала она с ядовитым смехом.
Тедди повел Кита знакомиться с миссис Шоукросс, которая всегда с энтузиазмом (куда большим, чем Сильви) встречала боевых товарищей Тедди, приезжавших с ним в Лисью Поляну. Он рассказал миссис Шоукросс, как встретился с Герти, и услышал в ответ:
— Это просто поразительно, только я за нее очень беспокоюсь. Из головы не идет Эми Джонсон, понимаешь?{108}
Милли, приехавшая «на побывку», неприкрыто флиртовала с Китом.
— Эту девушку надо держать на цепи, — смеялся он, вырвавшись наконец-то из ее коготков. — Она не в моем вкусе. — Он не мог забыть Ханни, подругу Беа. — Ну как я такую привезу на овечью ферму? — Кит ни минуты не сомневался, что вернется в Австралию, и Тедди заряжался его уверенностью. — Тем более она еврейка.