Вот тогда-то повсюду был наведен порядок и составлены все памятки. Покончив с этими заботами, Нэнси поняла, что очень хочет побыть дома в одиночестве, заполняя тишину звуками фортепиано — иногда мелодиями Бетховена, но чаще всего Шопена. Ее манера игры была резкой, но день за днем Нэнси понемногу совершенствовала свою технику и даже сказала Тедди: «По крайней мере, хоть в чем-то есть улучшение», но вообще она старалась избегать черного юмора.
Однажды днем, когда она полностью погрузилась в полонез ми-бемоль минор (чертовски трудная вещь), Тедди вернулся раньше обычного. Такое бывает все чаще, отметила Нэнси. Она чувствовала, как муж старается заполнить ею сердце и ум, потому что именно в них она будет жить потом. (Нет, это не жизнь, только память, иллюзия.) И в сердцах сестер тоже. Частичка ее останется в Виоле, но потом исчезнет, забудется. «Мамины любимые цветы — конечно, ты помнишь…»
— Мои любимые цветы — колокольчики, — невзначай сказала она когда-то Виоле.
— Да? — равнодушно отозвалась дочь, не отрываясь от «Флага отплытия».{123}
Но потом умрет Тедди, умрут ее сестры, умрет Виола — и от Нэнси не останется ни следа. Вот так. Смерть — трагедия жизни. Sic transit gloria mundi.[16]
— О чем задумалась?
Теперь Тедди слишком часто задавал этот вопрос, когда она погружалась в философские (по сути, бессмысленные) размышления. Хорошо живется бессловесным животным, как Бобби, встречающим каждое новое утро в блаженном неведении.
— Так, глупости, ерунда, — ответила она, делая над собой усилие, чтобы улыбнуться мужу. — Ничего интересного.
Нельзя сказать, что Нэнси не хотела поделиться с Тедди своими мыслями или побыть с ним вдвоем (и с Виолой, конечно), — просто она готовилась уйти в темноту одна — в такое место (даже не место, а в никуда), где все потеряет смысл: какао, библиотечные книги, Шопен, Любовь. Составь она список, он бы оказался бесконечным. Нэнси решила не писать. Все, хватит списков. Отгоняя мрачные мысли, она играла Шопена.
— «Революционный этюд»? — спросил Тедди, нарушив сосредоточенность Нэнси, из-за чего она взяла не ту ноту, прозвучавшую для нее особенно резко и неприятно. — Моя мама часто его играла, — добавил он.
Сильви была потрясающей пианисткой. Иногда Нэнси тихонько проникала в соседский дом, чтобы послушать, как та музицирует.
— Когда Сильви не в духе, не обязательно заходить в Лисью Поляну, чтобы это понять, — говорил отец Нэнси. — Ее слышно из дальнего конца переулка.
Эти слова он произносил с нежностью. («А вот и миссис Тодд!») Майор Шоукросс относился к Сильви с большим уважением («удивительное создание»).
В то время Нэнси и в голову не приходило, что Сильви, скорее всего, тоже хотела побыть в одиночестве, без маленькой тихой слушательницы в углу гостиной. Целиком погружаясь в музыку, она, казалось, вообще не замечала девочку, пока не заканчивала играть. А Нэнси не могла удержаться от аплодисментов. («Браво, миссис Тодд!»)
— А, это ты, Нэнси, — сухо отзывалась Сильви.
— Нет, не «Революционный», это «Героический», — поправила Нэнси; ее руки тревожно бегали по клавишам.
Крылатая мгновений колесница, подумала она.{124} Нэнси слышала, как хлопают крылья, тяжело, с шелестом, будто мимо пролетает тучный гусь. Она чувствовала, что силы ее на исходе, и не могла ничего поделать.
— Вот твоя мама, она действительно играла великолепно, — добавила Нэнси, — а я всего лишь дилетантка. К тому же этюд очень трудный.
— На мой взгляд, ты играла прекрасно, — ответил Тедди; он лгал, и Нэнси это знала. — Когда я вошел, мне сразу вспомнился Вермеер.
— Вермеер? Почему?
— Есть такая картина в Национальной галерее. «Девушка у клавесина» — что-то вроде этого.
— «Молодая женщина, сидящая за клавесином», — уточнила Нэнси.
— Да, память у тебя, как всегда, безупречна.
— Так почему Вермеер? — повторила она.
— Потому что ты точно так же обернулась на стук шагов. Такое же загадочное лицо.
— Мне всегда казалось, что девушка на той картине смахивает на лягушку, — сказала Нэнси, а сама подумала, что девушка выглядит загадочной из-за приближения смерти.
— Разве та девушка у клавесина изображена не стоя? — спохватился Тедди. — Или я что-то путаю?
— На самом деле их две, и обе в Национальной.
— А девушка та же? — спросил Тедди. — И тот же самый клавесин?
Ну же, любимый мой, уходи, думала Нэнси. Перестань плести кружева разговоров, чтобы потом оглядываться в прошлое, прекрати ткать воспоминания. Оставь меня наедине с Шопеном. Она вздохнула, закрывая крышку рояля, и с напускной веселостью предложила:
— Может, чаю?
— Я все приготовлю, — тут же согласился Тедди. — Кекс будешь? У нас остался кекс?
— Да, по-моему, остался.
— Я хочу, чтобы ты кое-что мне пообещал.
— Все, что хочешь, — ответил Тедди.
Роковое обещание, подумала Нэнси. Они сидели за столом. Тедди просматривал ежемесячные счета, а Нэнси пришивала именные метки на форму Виолы. Летние каникулы почти закончились, на подходе был новый учебный год. Ритм жизни Нэнси всегда определялся школьным распорядком, и теперь с трудом верилось, что настанет очередной год, окончания которого она не увидит.
«Виола Б. Тодд» — значилось на метке, как положено, красным курсивом. «Б» означало «Бересфорд» — второе имя Тедди, девичью фамилию Сильви. Отец ее был художником (очень известным в свое время, повторяла Сильви), хотя в семье не было ни одной его работы. Нэнси пришла в восторг, когда, бродя вместе с Виолой по художественной галерее Йорка, обнаружила портрет какого-то давно забытого высокопоставленного чиновника, написанный в конце прошлого века отцом Сильви. Надпись на крошечной латунной табличке внизу гласила: «Льюэллин А. Бересфорд, 1845–1903». А в углу картины виднелась призрачная монограмма из букв Л, A и Б.
— Ты только посмотри, — сказала Нэнси Виоле, — это же работа кисти твоего прадеда.
Но такая степень родства оказалась слишком далекой, чтобы взволновать Виолу.
Нэнси начала пришивать новую метку на воротничок школьной блузы, но тут же укололась иголкой. Рукодельница из нее нынче была никудышная. Вязать и вовсе не получалось. Она представляла себе, как беззвучные пчелы тайно строят соты у нее в ее мозгу.
— Не больно? — спросил Тедди, увидев у нее на подушечке пальца идеальный шарик крови.
Нэнси отрицательно помотала головой и слизнула каплю, чтобы не испачкать школьную блузу.
— Обещай мне, — продолжала Нэнси, отложив шитье, — что, когда пробьет мой час… — (Тедди содрогнулся от этой фразы), — когда пробьет мой час, ты мне поможешь.
— Помогу в чем? — Он отложил еще не проверенный счет за газ.
Он прекрасно знал, в чем.
— Когда станет совсем плохо, поможешь мне уйти, если у меня самой не получится? А плохого не избежать, Тедди.
— Может, еще обойдется.
Нэнси готова была кричать от отчаяния, когда он так маневрировал, юлил, уклонялся. Она умирала от рака головного мозга, и недуг принимал тяжелую, жестокую (сильно запущенную) форму. Доведись ей просто угаснуть и безмятежно заснуть, Нэнси сочла бы это невероятным счастьем.
— Но если мне действительно станет хуже, — упрямо продолжала она, — я хочу отойти в мир иной до того, как превращусь в слюнявый овощ. — (Хочу умереть собой, подумала она.) — Ты ведь избавил бы от страданий собаку, избавь и меня.
— Хочешь, чтобы я тебя усыпил? Как собаку? — в запальчивости переспросил он.
— Я не это имею в виду. Ты сам знаешь.
— Но ты хочешь, чтобы я тебя убил?
— Нет. Чтобы помог мне убить себя.
— А это чем, интересно, лучше?
Нэнси настойчиво продолжала:
— Только в том случае, если я лишусь последних сил и буду не в состоянии сама это сделать. Морфий или таблетки, что-то в этом роде. Пока не решила.
Или просто положи мне на лицо подушку, прижми и дело с концом, добавила она про себя. Но конечно, такое за гранью возможного.
— Безусловно, я должна все проделать сама, — повторила она. — Иначе ты пойдешь под суд, поскольку это будет убийство.
(Ну вот, она предъявила ему это варварское слово.)
— То, что ты предлагаешь, ничем не лучше, — сказал он. — Я правда не вижу разницы.
Тедди уставился на свои сцепленные в замок руки, словно оценивая, способны ли они на такое деяние. Немного помолчав, он добавил:
— Не уверен, что смогу это сделать. — А сам не смотрел на нее; смотрел куда угодно, только не на нее, и лицо его исказилось му́кой.
Ты же дал роковое обещание, думала Нэнси, пообещал сделать все на свете. Ты дал и еще одну клятву, размышляла она. И в горе, и в радости. И сейчас нас постигло горе. Самое горькое. И — подлая мысль: скольких он убил во время войны?
— Забудь, — сказала она и, потянувшись через стол, великодушно опустила свои ладони на его почти оцепенелые сцепленные пальцы. — Может, и вправду обойдется, поживем — увидим.
Тедди с благодарностью кивнул, как будто получил от нее благословение.
Чудовищный трус. Он принес гибель тысячам людей — женщинам и детям, таким же, как его жена, ребенок, мать, сестра. Ему доводилось убивать с высоты двадцати тысяч футов над землей, но убить одного человека, молящего о смерти?.. Тедди, видевший в свое время, как жизнь покидала Кита, сомневался, что сможет выдержать такое еще раз. Пусть даже и ради самой Нэнси. Он знал ее с трехлетнего возраста («жених и невеста»), всю свою сознательную жизнь, так неужели ему суждено стать ее палачом?
Раньше ему представлялось, как они спокойно доживут до безмятежной старости. Он не знал, как будет выглядеть сам, но Нэнси виделась ему раздавшейся в боках, поседевшей, с двойным подбородком. Чем-то похожей на миссис Шоукросс. С годами начнет напряженно щуриться над вязаньем или над кроссвордом из «Телеграф». Он будет копать картошку, она — выдергивать сорняки. Нэнси не увлекалась садоводством, но и не любила сидеть без дела. Они славно пройдут по жизни, а потом вместе тихо удалятся в мир иной, но теперь Нэнси собиралась оставить его одного. Тедди помнил, как Сильви была недовольна внезапным, наглым уходом Хью. Он попросту