К тому времени, когда азанчи затянул свой призыв к молитве, Тургунбай выполнил многое из того, что ему наказывал Исмаил Сеидхан. Трое почтенных односельчан недаром провели несколько часов у него в гостях. Недаром также была выпита дюжина чайников чая с халвой, изюмом и сдобными лепешками.
Проводив гостей, Тургунбай отправился в мечеть. За ним, оборванные и грязные, но сегодня накормленные почти досыта, потянулись его батраки. Баймурад остался дома. От удара хозяйского кулака лицо его так распухло, что Тургунбай, посмотрев на батрака с презрением, сказал:
— Следи за домом.
Тургунбай был доволен собой. Маткарим, Алимджан-байбача и Хамракул-бобо — кишлачные толстосумы, правда, менее значительные, чем Тургунбай, — с первых же фраз поняли, чего добивается Исмаил Сеидхан. Все трое изъявили желание вступить в «Улему» и сплоченно действовать против надвигающейся с севера грозы.
«Вчера, после разговора со святым ишаном, нас было в кишлаке только пятеро. Сегодня каждый из пятерых привлек к святому делу не меньше чем по три человека. Значит, двадцать самых уважаемых и состоятельных людей в кишлаке сговорились действовать заодно. А у этих двадцати весь кишлак вот где сидит, — в лад своим мыслям Тургунбай похлопал себя по карману. — Сила! Во имя аллаха, святое дело корана и шариата не останется беззащитным. Мы всю голь за собой потянем. Пусть только тронут нас, наши земли, нашу воду. Священную войну объявим. В порошок сотрем неверных».
Мечеть была переполнена народом. Тургунбай, сняв обувь у входа, прошел в первый ряд молящихся и опустился на колени рядом с Абдусалямбеком. До начала молитвы будущие родственники обменялись несколькими фразами.
После обычных вопросов о здоровье и благополучии, Тургунбай, как бы между делом, сообщил собеседнику:
— Достопочтенный Исмаил Сеидхан оказал мне великую честь. Через четыре дня моя дочь Турсуной будет женой нашего любимого наставника.
Абдусалямбек удивленно взглянул на Тургунбая. Его глаза от изумления готовы были выскочить из орбит. Он что-то хотел спросить у Тургунбая, но в этот момент послышался голос муллы. Священнослужение началось, и Тургунбай углубился в молитву. Абдусалямбек все же успел сообщить удивительную новость своему соседу с левой стороны. У того на лице тоже отразилось неподдельное изумление, разбавленное изрядной долей недоверия. Но Абдусалямбек подтвердил, что новость самая достоверная. Он важно подчеркнул, что о женитьбе ишана на дочери Тургунбая ему сообщил лично сам Исмаил Сеидхан.
И новость пошла гулять по мечети. Передаваемая шепотом, она скоро стала известна всем, кто сидел в первых рядах. Многие с завистью смотрели на Тургунбая, а тот, не замечая ничего, погрузился в молитвы. Но вот моление кончилось. Однако мулла не отпустил верующих. Он неторопливо подошел к мимбару — возвышению в передней части мечети, поднялся на две ступени и повернулся лицом к молящимся. Подняв обе руки вверх ладонями, Сеид Гияс на несколько мгновений застыл в этой молитвенной позе.
Верующие замерли. «Проповедь! Проповедь! Мулла Гияс скажет проповедь!» — пронесся по мечети шепот, точно шелест листвы, потревоженный порывом ветра.
— Во имя бога милостивого и милосердного! — раздался над толпой голос муллы. — Слушайте, правоверные, ибо сказано: «Не закрывайте ушей ваших для слов истины, не отвращайте сердец ваших, от служения богу, единственному и справедливому».
Мулла передохнул. В мечети стояла мертвая тишина. И, словно ободренный этой тишиной, мулла Гияс еще более высоким голосом продолжал:
— Нет бога, кроме аллаха, и Магомет — пророк его. И сказал пророк спутникам своим: «Кто уклонится от пути заповедей и законов, тот будет ввергнут в пучину ада, и колючки ядовитого дерева Заккум прорастут сквозь тела отступников». Слова пророка сохранил и передал правоверным благочестивый Яхья ибн Хасан, чтобы все живущие знали их.
Мулла, входя в экстаз, с каждым словом повышал свой голос. Резкий фальцет его сверлил уши слушателей, слова проповеди будоражили сознание верующих, тянули их окунуться в пучину религиозного экстаза, в пучину религиозного неистовства.
— Что такое священный шариат? — снова, передохнув, завопил мулла. — Это забор, который отгораживает нашу веру от тлетворного дыхания дьявола. Тот, кто равнодушно наблюдает, как руки неверных и отступников от святого ислама разрушают этот священный забор, да будет проклят аллахом и да постигнут его великие беды и несчастья. Да исчезнет все достояние равнодушного в пламени пожаров.
Мулла остановился, поперхнувшись высоким криком. Он с минуту откашливался, затем громогласно высморкался и с новой яростью кинулся в обличения.
— Великое испытание предстоит нам, о братья! Слуги дьявола — неверные — хотят разрушить преславное здание ислама, осквернить наши чистые святыни. Опояшемся мечом правды, закуем свои сердца в броню, истинной веры и будем готовы встретить тех, кто посягает на шариат и ислам с неистребимой ненавистью. Еще раз говорю вам! Те, кто в эти грозные дни испытаний будет стоять в стороне от святого дела, будут превращены в прах, в червя. А что ждет такого червя?.. — Задав этот вопрос, мулла окинул испытывающим взглядом верующих. Увидев, что все внимание сосредоточено на нем, мулла медленно приподнял ногу и, со сладострастным выражением опустив ее на пятку, покрутил этой ногой из стороны в сторону. Всем верующим стало ясно, что отступник, как червяк, извивается под пятой муллы, растирающей его в порошок.
Впечатление от проповеди Сеида Гияса было велико. Большинство состоятельных жителей селения уже знало о ночном посещении Ширин-Таша ишаном, о его благословлении на вступление в «Улему». Поэтому проповедь всколыхнула их умы, поселила в сердцах тревогу за свою судьбу. Даже поразившее всех сообщение о женитьбе Исмаила Сеидхана на дочери Тургунбая было на время забыто.
Наиболее благочестивые и почтенные остались в мечети и после проповеди. Они не торопились. Первыми повалили из мечети батраки и беднота. Многим не хотелось в этот мягкий осенний вечер расходиться по домам, и толпа, не сговариваясь, повернула к чайхане.
Небольшое помещение чайханы и деревянные помосты около ее входа заполнились народом. Стоял неумолкаемый говор. Все горячо обсуждали только что выслушанную проповедь.
На помосте перед чайханой уселось вокруг двух чайников чая с десяток людей, одетых в рваные халаты или в белые бязевые рубахи, пестревшие заплатами. С ними сел и Джура. По кругу заходили две маленькие выщербленные с краев пиалы.
Юсуф, невысокий, но плотный и широкоплечий батрак Абдусалямбека, неторопливо отхлебывая чай из пиалы, заговорил первым:
— Сегодня наш мулла хорошую проповедь сказал. Все как есть объяснил. За какие дела и когда мы попадем в «адскую пучину».
Последние слова Юсуф проговорил фальцетом, подражая голосу муллы Гияса.
— А что! — добродушно улыбаясь, сказал рябой батрак, с детских лет работавший у Данияра Шамансура, старшины. — Мулла хорошо говорил. До сердца его слова доходили. Горячие слова говорил.
— Припечет — так заговоришь, — в тон ему ответил Карим, по прозвищу Узун-агач. Был Карим очень высокого роста и за это удостоился клички Узун-агач — длинное дерево. Одет Карим был чище других. На халате, хотя и поношенном, не было ни одной заплаты. Ему часто приходилось ездить вместе со своим хозяином Миршарабом по торговым делам. А Миршараб прекрасно учитывал, что оборванный слуга неприличен для солидного торгового человека.
— Как припечет? — удивился рябой. — Кто же осмелится муллу чем-нибудь обидеть?
Карим не ответил рябому. Повернувшись к Джуре, он спросил:
— А правда или только болтают, что ишан Исмаил Сеидхан вчера ночью приезжал из Шахимаридина к твоему хозяину?
— Правда, — подтвердил Джура. — Ночевал у Тургунбая. Только утром уехал.
— Как припечет? — не унимался рябой. — Если ты что-нибудь знаешь, Каримджан, расскажи.
— Очень просто, Шукурджан, — ответил наконец Карим. — Весной русские своего падишаха прогнали. Там теперь ой-ой что творится. Как сало в котле кипит. Вот и наших почтенных припекает. Ведь русский пожар дошел уже до Ташкента. Мы с хозяином ездили в Ташкент по делам, так я там всего насмотрелся и наслушался.
— Расскажи, что в Ташкенте делается, — попросил Юсуф, наполняя опорожненную пиалу чаем и подавая ее Кариму. — Расскажи.
— Многого я не понял, — заговорил Карим. — Но знаю, появились какие-то большевики. Кто они — не знаю, говорят, рабочие с заводов.
— Русские? — перебил рассказчика Шукурджан.
— Ну, нет… Не только русские. Есть и узбеки. Я немного беседовал с одним… Они говорят, что народ сам всем распоряжаться должен. И еще они говорят, что землю и воду надо отдать тем, кто своим трудом эту землю обрабатывает.
— Как отдать? Бесплатно? — выдохнул Юсуф.
— Большевики хотят силой взять землю у хозяев, — понизив голос, ответил Карим.
— Правильно, — горячо заговорил молчавший до сих пор Джура. — И Саттар-кузнец тоже говорит…
— Говорят, в России народ сам забирает землю у богатеев, — еще более понизив голос, заговорил Карим. — Уже забирают.
— Но ведь это против закона, — испугался Шукурджан. — Мулла и сегодня говорил…
— А, слушай ты муллу, — с досадой прервал Шукурджана Джура. — Иль не знаешь, что в народе говорят? Бойся козла спереди, ишака — сзади, а муллу — со всех сторон. Я так считаю, что в России справедливые дела делаются. И нам надо брать пример с русских.
— Но мулла Гияс, — снова вступился Шукурджан, — говорит, что грех…
Спор, разгоревшийся в кругу батраков, привлек внимание многих посетителей чайханы. На помосте становилось тесно.
— Джура правильно говорит, надо нам у русских поучиться, — сказал Юсуф. — Меня сегодня хозяин на базар посылал, там тоже все говорят про Советы. Наверное, правильная вещь эти Советы.
Но Шукурджан упорствовал:
— А мулла сегодня в мечети кого проклинал?! Отступников? Я так понимаю, что он про большевиков и про Советы говорил. А ты знаешь, что с отступниками сделают?