сь для всемогущего бога в рядах славной армии ислама. Люди, в руки которых всевышний вложил великое и почетное дело собирания такой армии, уже имеют вас в виду. Но ваше рвение необходимо уже и сейчас. Я прошу вас пожертвовать своим временем для святого дела.
Алим и Мансур наперебой начали уверять, что высшим наслаждением для них будет услужить ему, Тургунбаю.
— Не мне, а святому делу, — важно поправил Тургунбай. — Вам, джигиты, конечно, известно развратное поведение моей работницы, слепой Ахрос. Сегодня после вечерней молитвы правоверные решат, какую меру наказания заслуживает эта тварь, опозорившая весь Ширин-Таш. Сейчас она у меня в амбаре. Но нельзя доверять такое дело простому запору. Ведь ее полюбовник, отступник от законов шариата, это подлый Джура еще не пойман. Я прошу вас, джигиты, стеречь ее.
Алим и Мансур с восторгом согласились сторожить вероотступницу.
— Можете не беспокоиться, почтенный дядюшка Тургунбай, она от нас не уйдет, — пообещал Алим-байбача.
— И не пикнет, — коротко подтвердил Мансур.
Тургунбай со спокойной душой зашагал к мечети.
Сегодня в мечети народу было значительно меньше, чем вчера, в пятницу. Зато правоверные, присутствовавшие на молитве, — все уважаемые люди. Батраков и издольщиков в мечети не было. Многие из них еще не вернулись с поля.
И все же вечерняя молитва шла не так благопристойно, как обычно. Правоверные уже все знали об Ахрос и Джуре. Знали они, что после молитвы мулла Гияс скажет новую проповедь. Ожидание проповеди, тихие разговоры о происшествии, случившемся в Ширин-Таше, нарушали благопристойность молитвы.
Когда Тургунбай вошел в мечеть, проповедь была в самом разгаре. Ярость, с которой говорил мулла Гияс, возбуждала молящихся. Воздев кверху сжатые кулаки, мулла Гияс кричал:
— Правоверные! Истинно говорю вам! В святом коране сказано, что кровь мусульманина может быть законно пролита только в трех случаях: отступничество, прелюбодеяние и убийство без предшествовавшего убийства. Ядовитая зараза отступничества и разврата проникла и к нам. Нашлись люди, которые, забыв, что они правоверные мусульмане, и отступив от ислама — веры отцов наших, призывают к дружбе с русскими, к дружбе с неверными, к разделу земли и имущества на всех поровну, к разрушению самых священных основ шариата. Не забыли ли вы слов святого корана: «Горе всякому нечестивому вольнодумцу!.. Порадуй его вестью о наказании!..»
Верующие ответили на вопрос пастыря взрывом голосов:
— Казнить отступников!!
— Камнями побить, во славу всемогущего!
— Земли захотели!
— Сжечь на огне дьявольских выродков!
— Забить им глотки землей!
Мулла Гияс, окинув довольным взглядом паству, переждал, пока стихнут крики, и снова заговорил:
— О горе, горе нам, правоверные! Дьявол избрал вместилищем соблазна и козней своих женщину-мусульманку. Преступница, слепая Ахрос, поймана, но ее сообщнику, презренному Джуре, удалось избежать справедливого суда верных исламу. Развратница, запертая сейчас в доме почтенного и крепкого в вере мусульманина Тургунбая, ожидает решения своей участи. Да не будет среди правоверных ни одного, в сердце которого закрались бы жалость и снисхождение. Во имя аллаха милостивого, милосердного надо убивать каждого, кто осмелится посягнуть на святой шариат, на законы и обычаи, установленные самим всемогущим через своего посланника и пророка.
Соскочив с возвышения и потрясая кулаками, мулла Гияс направился к выходу из мечети. Следом за ним ринулись все присутствовавшие на проповеди. В руках всех правоверных появились увесистые камни. Вспыхнули факелы: кто-то догадался заранее намотать на длинные палки пропитанные маслом ватные лохмотья. Сейчас они ярко пылали, разгоняя сгущавшуюся темноту.
Оставшись сторожить Ахрос, Алим и Мансур долго сидели молча перед дверью амбара.
Но вот густые вечерние тени затопили двор. Все потонуло в синевато-серых сумерках. Стояла мертвая тишина. Только откуда-то издалека доносились человеческие голоса, веселые выкрики, обрывки песен — это далеко за Ширин-Ташем, окончив работу, перекликались батраки, сзывая один другого, чтобы вместе идти по домам.
Вскоре с улицы донесся гул многих голосов. Мансур и Алим прислушались, затем бросились к воротам. Когда байбачи распахнули их, толпа самых уважаемых, самых состоятельных людей Ширин-Таша, с факелами, вооруженная палками и камнями, ринулась во двор Тургунбая. Впереди с кораном в руках шел мулла Гияс. Десятка два ярко пылавших факелов залили двор желтым, трепетно вспыхивающим светом.
Не дойдя до амбара нескольких шагов, мулла остановился.
Высоко подняв книгу корана, он повернулся к толпе и резким визгливым голосом закричал:
— Во имя бога милостивого, милосердного! Уничтожайте, правоверные, очаги заразы!
Толпа ответила разноголосым восторженным воем. Несколько человек бросились в амбар и вытащили во двор девушку. Толпа разразилась сотнями негодующих возгласов:
— Вот она, развратница!
— Земли захотела!
— Кайся, падаль!
— С отступником путаешься!
— Во имя аллаха милостивого!
— Камнями ее, правоверные!
Но мулла, воздев над толпой коран, потушил на время ярость толпы. Ахрос поставили у высокой глинобитной стены, окружающей двор. Судорожно цепляясь пальцами за выступы стены, девушка силилась устоять на ногах.
— Кайся, распутная отступница. Кайся! — снова прозвучал визгливый голос муллы Гияса.
Вдруг толпа затихла. Затаив дыхание, раскрыв от напряжения рты, фанатики, готовые к убийству, жадно впились глазами в свою жертву.
— Люди! Что вы делаете? — не сказала, а простонала Ахрос.
— Куда ушел твой любовник Джура? Где он сейчас? — прервал девушку мулла.
— Ничего у нас с ним не было, — отчаявшись разжалобить толпу, устало ответила Ахрос. — Джура хороший… Он настоящий мусульманин. Никого не мучает, не бьет…
— Кайся! — взвизгнул мулла Гияс.
— Не в чем мне каяться, — неожиданно сильным, хотя и хриплым голосом сказала Ахрос. Она понимала, что минуты ее сочтены, но все же нашла силы, чтобы бросить в лицо своим палачам кипевшие в сердце слова: — Не в чем мне каяться, — повторила она. — Всю жизнь на вас работала, а вы со мною, как с собакой… Мусульмане! Не мусульмане вы, а звери. Вы хуже зверей! За что вы меня? Что я, не человек? Джура вам все припомнит. Его вы не побьете. Он не один. Он зрячий! И таких, как Джура, много. Не мусульмане вы, а звери. Не мулла ты, Сеид Гияс, а пес, хуже пса, свинья ты…
— Бейте ее, правоверные! Бейте нечестивую клевещущую на слуг божьих! — завизжал мулла Гияс.
Тяжелый камень, брошенный Мансуром-байбачой, ударил Ахрос в грудь. Девушка взмахнула руками и, согнувшись, упала на землю.
Десятки камней полетели в нее, но Ахрос уже не чувствовала ударов.
Тургунбай не принимал участия в убийстве Ахрос. Войдя вместе с толпой во двор, он приказал Баймураду:
— Запрягай лошадей. В Шахимардан поеду. — И прошел на женскую половину.
Турсуной, наплакавшись, задремала. Вопли толпы, ворвавшейся во двор, разбудили девушку. Отблески факелов, проникавшие на женскую половину, испугали Турсуной, она поняла, что на переднем дворе происходит что-то страшное. Турсуной заметалась по комнате.
Лязг отпираемого замка еще более напугал Турсуной. Увидев отца, она снова забилась в постель.
Тургунбай, войдя в комнату, остановился, пытаясь рассмотреть что-либо при слабых отблесках света, проникавшего с переднего двора.
— Дочь, где ты? — окликнул он негромко.
Турсуной молчала. Не дождавшись ответа, Тургунбай подошел к постели, взял дочь за руку.
— Пойдем. Я тебе покажу, как всемогущий аллах карает развратниц, осмелившихся противиться шариату.
Крепко сжимая руку дочери, он выволок ее из комнаты.
Турсуной застыла на пороге.
Освещенная красноватым, полыхающим светом факелов, окровавленная, в порванной одежде, у стены стояла Ахрос.
Турсуной показалось, что камень, ударивший Ахрос в грудь, ударил и ее. Вырвавшись из рук отца, она кинулась к Ахрос. Но в этот момент десятки камней засвистели в воздухе. Расширенными от ужаса глаза Турсуной смотрела на камень, который, ударившись о голову Ахрос, не отвалился, а так и остался в пробитом черепе.
— Видишь, дочь, как аллах карает противящихся его воле? — мрачно спросил Тургунбай.
Взглянув потухшими глазами на отца, Турсуной тихо сказала:
— И для меня это же готовите? Зверь!
С необычной для нее силой Турсуной оттолкнула оторопевшего отца и стремглав бросилась в комнату.
Тургунбай хотел кинуться за ней, но в этот момент во двор вбежал мальчишка, один из малолетних отпрысков Абдусалямбека. Он что-то горячо зашептал отцу. До Тургунбая донеслись только отдельные слова: «Юсуф… батраки с кетменями… идут».
Абдусалямбек, до этого бушевавший больше всех, сразу же стих. Воровато оглянувшись, он незаметно отошел от толпы в тень и юркнул в ворота. Бегство Абдусалямбека заметил лишь Тургунбай.
«Что еще там у них?»— встревоженно подумал Тургунбай и тоже вышел за ворота.
Над Ширин-Ташем плыла душная, по-осеннему темная ночь. Но на улицах селения не было обычной ночной тишины. Едва лишь Тургунбай вышел за ворота, как его сразу же насторожил шум голосов, доносившихся с окраин. Значит бедняцкие окраины Ширин-Таша не спали, как обычно, после трудового дня. И тогда Тургунбаю стал понятен смысл слов, переданных Абдусалямбеку сыном. Нет, не испугала батраков Ширин-Таша ни проповедь муллы, ни яростная злоба хозяев. Тургунбаю даже показалось, что он уже слышит лязг стали кетменей, серпов и лопат — извечного оружия восставших батраков.
Тургунбай испугался. Он почувствовал себя бессильным перед тем, что произойдет. Бегом, как мальчишка, он кинулся под навес, где Баймурад должен был запрягать лошадь.
— Ну, готово, запряг?! — подбежал он к дрожащему от страха Баймураду.
Но лошади еще не были запряжены. Баймурад, напуганный расправой с Ахрос, предчувствуя, что и ему придется отвечать за то, что сейчас произошло, сидел, скорчившись, за огромным колесом арбы, закрыв лицо руками.