В помещении ничего предосудительного не обнаружили. Уже перед уходом Ланговой, посмотрев на лампу, с сожалением сказал:
— Жаль, что керосину маловато. Он бы сейчас нам очень пригодился.
— Почему маловато? — удивился помогавший командиру при осмотре Палван. — Керосин есть, очень много есть. Не одна банка. Много.
В самом деле, в прихожей под старыми кошмами, стояло несколько металлических банок с керосином.
Ланговой обрадовался:
— Замечательно! Знаешь что, комиссар? Басмачи на нас полезут ночью? Как ты думаешь?
— Думаю, что обязательно ночью. Днем они лоб разобьют, — согласился Злобин.
— Ну, а ночью стрелять плохо. Верно ведь?
— Верно. Так что ж ты хочешь?
— Иллюминацию хочу им устроить. Палван! Тащи самое толстое одеяло, в котором ваты побольше. Даже лучше два. Ишан не обеднеет. В крайнем случае, мы и уплатить сможем.
Два толстых ватных одеяла и несколько банок керосина были вынесены на лужайку перед домом.
По указанию Лангового Палван сорвал подкладку с обоих одеял.
— Теперь давай поливай всю эту рвань керосином, — распоряжался Ланговой. — Лей! Лей! Жалеть не надо, а то гости обидеться могут. Так! Сколько банок керосина у нас осталось? Две? Очень хорошо. Срезай с них верхние крышки! Так! А сейчас мы запеленаем их в эти одеяльца. Да постой… Давай добавим сюда пару гранат. Вот-вот. Вместе с запалом и закладывай. Ну, пеленай. Готово? Хорошо. Теперь всю эту прелесть надо покрепче обвязать веревкой!
— Здорово! — одобрил замысел командира Злобин.
Через минуту на лужайке стоял крепко обвязанный веревкой безобразный, насквозь пропитанный керосином узел. Но и командир и комиссар смотрели на него с восхищением, как на величайшее произведение искусства.
— Теперь знаешь что? — обратился Ланговой к Палвану. — Эту красавицу надо будет по моей команде зажечь и сбросить с обрыва вон туда. Видишь, где сухая трава? Поджечь и бросить. Понял? Добросишь?
Только теперь поняв мысль командира, Палван восхищенно закивал головой.
— Понял! Все понял, товарищ командир. Хорошо получится. Только я по-другому придумал. Там старая оглобля есть от арбы. С оглоблей совсем далеко лететь будет.
И Палван кинулся за хижину. Через минуту он появился с длинным обломком оглобли. Он начал привязывать узел к толстому концу обломка.
— А… — одобрил Ланговой. — Молодец! Здорово будет. В самую середину сухой травы забросишь. Вот и хорошо. Воевать с огоньком будем, товарищ комиссар. Правильно?
— Верно. Хорошо придумал, командир. Иллюминация будет что надо, — кивнул головой Злобин.
Окончив работу, Палван отошел и, любуясь делом рук своих, удовлетворенно сказал:
— Зачем прямо так кидать? Мы большую гранату сделали. Басмачу такой подарок совсем не понравится. — И потащил свою «гранату» к обрыву, с которого ему было приказано обрушить ее на головы врагов.
Ланговой и Злобин направились к группе красноармейцев, лежавших под деревьями. Подойдя ближе, командиры увидели, что бойцы внимательно слушают Тимура, изредка дополняя его речь солеными солдатскими шутками.
— …уснул мулла как раз на этом самом месте, где сейчас гробница стоит. Крепко уснул. И увидел во сне, что к нему пришел сам святой Али.
— Здорово, видать, мулла тяпнул водочки перед сном, — догадался кто-то из красноармейцев.
— Не знаю, — усмехнулся Тимур. — Хотя ведь это все очень давно было. Водки тогда еще у нас не знали.
— Ну и с мусаласа, если бурдючок усидишь, тоже можно наяву черт-те что увидать, — не сдавался догадливый слушатель.
— Наверно, можно, — согласился Тимур. — Мусалас тогда был, конечно. Так вот и говорит Али спящему мулле: «Ты, говорит, лег спать как раз на моей могиле».
— Ишь ты, обиделся, значит, — иронически рассмеялся Авдеенко, здоровенный рябой красноармеец, старательно накладывавший заплату на порванную гимнастерку.
— Да, обиделся, — подтвердил рассказчик. — Сильно обиделся и велел над своей могилой гробницу строить. Мулла проснулся и рассказал всем, что во сне видел. Народ темный был, всему верил. Поверил и этому мулле. Гробницу построили, а теперь молиться ходят, — закончил свой рассказ Тимур. — Из Андижана, из Ферганы, из Коканда, из Каршей, даже из Ташкента и Бухары приходят. Много денег приносят святому. А у святого родных много нашлось. Внизу, в селении, видели богатые дома? Это дома родственников святого, их ходжами зовут. И хранитель гробницы Исмаил Сеидхан — тоже ходжа, родич святого. Все доходы с гробницы ходжам идут.
— Да-а-а! — протянул Авдеенко, любуясь починенной гимнастеркой. — Таким манером любой сукин сын может спьяна черт знает что набрехать. А народ верит и кормит разных паразитов. Эх-х! Темнота наша…
— А копать на этом месте не пробовали? Может быть, там и нет ничего?
— Что ты, — удивился Тимур. — Разве можно? — И помолчав, добавил: — Да я думаю, и копать не надо. Ничего там нет.
— Почему ты думаешь?
— Мне один знакомый человек рассказывал, что Али совсем здесь не бывал и умер где-то в другом месте, кажется, в Турции.
Ночная темнота, переполнив ущелье, затопила, наконец, площадку скалы, занятую отрядом. Уснули красноармейцы. Каждый лег там, где ему положено быть в момент боя. Каждый перед сном еще раз осмотрел винтовку, достал патрон и поставил оружие на предохранитель, чтобы в любую минуту можно было встретить врага огнем. В ночной темноте еще некоторое время слышался приглушенный разговор, негромкий лязг оружия, ласковые окрики дневальных около лошадей, но наконец замолкло все.
Ланговой и Злобин обошли выставленные посты и закурили. Теплая темнота ночи действовала расслабляюще. Клонило ко сну. Но спать было нельзя. Враги обязательно попытаются атаковать скалу ночью. Часовые не заснут и вовремя почувствуют приближение врага. И все же командиры спать не имеют права.
Покурили молча. Злобин, тщательно вдавив окурок в землю, поднялся и негромко сказал:
— Ну, я пошел к пулеметчикам на тропе. У них буду.
— Ладно. Смотри там в оба. Чтоб не заснули, — так же негромко ответил Ланговой, поднимаясь с земли.
Обойдя гробницу, он остановился над обрывом, постоял с минуту, затем сел на шершавый камень, еще хранивший теплоту солнечных лучей.
Рассмотреть что-либо внизу было невозможно. Чернота. Ни огонька, ни контура скал, ничего. Только густая, почти ощутимо плотная темень, из глубины которой доносился шум горных речек.
Ланговой с наслаждением вдыхал прохладный, чуть сыроватый ночной воздух. Где-то в подсознании змеилось предательское желание оттолкнуться от шершавой скалы и скользнуть вниз, ногами вперед, в эту темную теплую пустоту. Ланговой усмехнулся и невольно отодвинулся от обрыва.
— Ох, какой я умный, нашел место для отдыха! — проворчал он. — Тут, если вздремнешь, так действительно загремишь вниз прямым сообщением.
Вдруг ему показалось, что он слышит крик. Ланговой прислушался.
«Наверное, бедноту в селении грабят, сволочи, — подумал он. — Днем не решались: боялись наших пулеметов. А ночью чувствуют себя свободно. Пугануть их надо».
Но Ланговой не успел отдать приказание. Длинной очередью ударил пулемет, стоящий на гребне скалы, шагах в двадцати от гробницы, видимо, и пулеметчик что-то расслышал.
— Молодец Кучерявый, — по «почерку» разобрал Ланговой. — Правильно поступил.
Пулемет после двух длинных очередей смолк, словно прислушиваясь.
Чутко слушал и Ланговой. По-прежнему мчались внизу речушки, наполняя шумом всю котловину, кроме них, ничто не нарушало тишины. Крики и плач в селении затихли.
Свернув папиросу, командир прилег, чтобы свет спички не был виден в котловине. Но едва лишь он прикурил и втянул в себя первую струю крепкого махорочного дыма, как вдалеке негромко стукнул выстрел.
— Что такое? — удивился Ланговой. — Откуда бьют? Из котловины меня рассмотреть не могли.
Подумав, он несколько раз затянулся, не прикрывая огонька папироски. Снова стукнул выстрел. Пуля, пролетев значительно ниже, чмокнулась за спиной в стену гробницы.
Теперь Ланговой заметил вспышку выстрела.
«Не из котловины, а с горы бьют, — подумал он. — Но ведь там почти отвес. Странно».
Между тем в дальнем конце ущелья, за котловиной, загорелись костры. Самих костров не было видно — их скрывали скалы, громоздившиеся у входа в ущелье. Но зато четко вырисовывались сами эти скалы и края ущелья, освещенные снизу пламенем. Красные, то затухающие, то ярко разгоравшиеся всполохи кровянили темно-серые склоны ущелья. Эти багровые отблески делали ночной пейзаж еще более мрачным, еще более зловещим.
— Товарищ командир! Где вы? — раздался за спиной Лангового чей-то громкий шепот.
— Здесь я. В чем дело? — так же шепотом ответил Ланговой.
— Товарищ комиссар приказал доложить, что в ущелье на тропе слышен шорох. Похоже, идут…
Лавровой вскочил и кинулся к пулемету на тропе. Опустившись на траву рядом с Злобиным, он настороженно вслушивался в ночные шорохи, доносившиеся со дна ущелья.
Было совершенно тихо, если не считать шума воды в речке. Ни человеческого голоса, ни лязга оружия. Но вот еле слышно прошуршал по осыпи свалившийся с тропы камень. Вскоре сорвался второй. И снова тишина. Вот покатился еще один и, видимо, не маленький. Сомнений не было. На тропе — враги.
— Ваня! — наклонившись к самому уху Злобина, прошептал Ланговой. — Давай к Палвану. Зажигайте. Кидать без команды, когда заработает пулемет. Действуй.
Злобин исчез. Ланговой лег рядом с пулеметчиком, чтобы не упустить момент, когда нужно будет открывать огонь.
Из ущелья за котловиной донеслось несколько выстрелов, а затем раздались резкие, ревущие звуки карная. Видимо, там начиналось пиршество.
Но Ланговой разгадал нехитрый замысел врага.
«Внимание отвлекают. Дураков ищут, — подумал он, — просчитались, бандиты… Сейчас мы вас угостим».
Теперь командиру отряда казалось, что он слышит тяжелое дыхание ползущих по крутой тропе басмачей. Он положил руку на плечо первого номера. Красноармеец не двинулся, казалось, застыл у пулемета, но Ланговой почувствовал, как сразу