тно.
Последним, немного отстав от других, приполз Палван. Переваливаясь через порог, он тихо застонал.
— Что с тобой? — окликнул его Злобин. — Ранен?
— В ногу попали. Еще когда вперед ползли.
— Почему же ты не вернулся? — рассердился комиссар.
— Зачем вернуться?! — искренне удивился Палван. — Пуля в ногу попала, а гранату я рукой бросаю. Руки у меня не ранило.
Авдеенко на ощупь начал бинтовать тихо стонавшего товарища.
Посоветовавшись с комиссаром, Ланговой выслал Кучерявого и Саттарова в секрет. Вооружившись гранатами и трофейными маузерами, бойцы уползли в темноту.
Ланговой приказал полностью прекратить стрельбу. Смолкли, словно по уговору, и винтовки басмачей.
Не веря наступившей тишине, Ланговой выслал за двери еще двух дозорных.
Потекли медленные ночные часы. Вдруг лежавший у пулемета Горлов окликнул Лангового:
— Товарищ командир! Вас кричат!
Ланговой открыл дверь. Сквозь стоны валявшихся на площадке раненых доносилось:
— Командир Лангово-о-ой!!
«Вот сволочи. Даже фамилию узнали», — усмехнулся про себя Ланговой и крикнул в открытые двери:
— Что вам надо?
— К вам направляется парламентер! Не стреляйте. Согласны принять парламентера?
— Ну как, комиссар, примем парламентера? Комиссар, где ты? — позвал Злобина Ланговой.
— Здесь я. Ладно, пусть посылают — будем время тянуть. Дипломатию разведем, — ответил из глубины гробницы Злобин.
— Парламентера примем! Присылайте! — крикнул Ланговой.
— Обещайте не стрелять по парламентеру и отпустить его обратно! — донеслось из темноты.
— Обещаем!
Неожиданно на дальнем конце площадки, под абрикосовыми деревьями, мелькнул электрический свет.
— Смотри-ка, — удивился Ланговой. — Парламентеры басмачей с электрофонариками ходят. Интересно.
— Всяко бывает, — проворчал Злобин. — Не из своего интендантства снабжаются. Но этот стрекулист напрасно думает, что фонарик поможет ему рассмотреть у нас что-либо.
Парламентер шел медленно, осторожно обходя раненых и убитых.
Когда до дверей осталось не более десяти шагов, Ланговой громко приказал:
— Выключите свет. Дальше вас проведут в темноте наши люди.
Фонарик погас. Два красноармейца провели парламентера во внутреннее помещение и усадили около надгробия.
— Могу ли я зажечь свет? — по-русски спросил парламентер.
— Положите фонарик на пол вниз рефлектором и включите, — разрешил Ланговой.
Слабо щелкнул выключатель.
Освещенный жидким, приглушенным светом, около надгробия в привычной позе, опираясь локтями о колени подогнутых ног, сидел хранитель мазара ишан Исмаил Сеидхан.
Несколько минут все молчали. Ланговой и Злобин были поражены нахальством святоши, а старик пытался рассмотреть что-либо в полутьме.
— Зачем вы пришли? — первым задал вопрос Ланговой.
— Главнокомандующий автономного правительства Туркестана… — начал старик.
— Такого мы не знаем, — резко оборвал старика Злобин. — Говорите прямо — главарь шайки головорезов-басмачей курбаши Курширмат послал вас…
Старик, помолчав, продолжал:
— Мне поручено передать вам предложение сложить оружие, прекратить кровопролитие и сдаться. Мы обещаем, после того как вы сложите оружие, беспрепятственно пропустить вас через ущелье в долину. Мы просим вас подумать об этом и не решать сгоряча. Вы окружены. Выхода у вас нет.
Хранитель гробницы говорил громко, на русском языке, стараясь, чтобы его слышали все красноармейцы отряда.
— Все? — спросил Ланговой.
— Я сказал все. Выхода у вас нет. Сдавайтесь.
— Теперь слушайте наш ответ, — тоже громко заговорил Ланговой. — Наш отряд в этом районе гор является единственным полномочным представителем Советской власти. Я, как командир отряда, приказываю, — слышите, не прошу, а приказываю, — курбаши Курширмату немедленно сложить оружие, распустить рядовых басмачей, а самому вместе со своими приближенными явиться ко мне для того, чтобы под конвоем отряда следовать в распоряжение Ревтрибунала. Добровольная сдача будет зачтена курбаши и всей его своре при определении Ревтрибуналом меры наказания. Ясно? Вы тоже должны будете явиться вместе с курбаши Курширматом.
— Я? — растерянно проговорил старик, пораженный неожиданным ультиматумом. — Я скромный слуга бога. Я потому и пришел к вам, что желаю избежать кровопролития. Война — не дело служителей святой могилы.
— И поэтому служители гробницы набивают могилы своего святого английскими скорострельными винтовками и патронами к ним? — саркастически спросил Злобин.
Старик вздрогнул. На несколько мгновений он прикрыл глаза, должно быть, для того, чтобы скрыть их яростный блеск.
— Много лжи пытаются возвести иноверцы на святой мазар и его служителей, — смиренным тоном проговорил он после длительного молчания.
— При чем тут иноверцы? — отрезал Ланговой. — Снимал кирпичи с надгробья и вытаскивал оружие красноармеец Тимур Саттаров, узбек, мусульманин.
— Какой он мусульманин! — тоном величайшего презрения ответил хранитель мазара. — Он предал свой народ, связавшись с неверными. Он не узбек, — и старик ожесточенно сплюнул в сторону.
Красноармейцы, охранявшие окна, внимательно слушали разговор командира с парламентером. Стоявший у ближайшего окна Авдеенко возмущенно заговорил:
— Товарищ командир! Разрешите спросить? Зачем мы с этой бородатой сукой вежливые разговоры ведем? Он ведь хуже тех, которые с тропы под наши пулеметы лезли. Те, одураченные, не понимают, а этот умный, гад…
Старик опасливо покосился на стоявшего у окна красноармейца.
Ланговой весело рассмеялся.
— Конечно, самое правильное было бы пристрелить этого прохвоста, — громко заговорил он. — Да одно плохо. Стукнем мы здесь эту мразь, а завтра его в мусульманского святого превратят, в мученика за веру, растерзанного большевиками. Где-нибудь над его могилой гробницу слепят не хуже этой. Даже если костей от святого пройдохи не найдут, неважно. Зароют какого-нибудь подохшего осла, и сойдет.
Несмотря на напряженность обстановки, бойцы расхохотались вместе с командиром. В темной каменной коробке осажденной басмачами гробницы гудел веселый смех.
Тщетно пытаясь сохранить полную достоинства осанку, хранитель гробницы поднялся с места. Он трясся в бессильной ярости. От прежней властности не осталось и следа.
Свистящим от злости голосом старик проговорил:
— Видимо, голос мудрости не способен дойти до голов, отуманенных неверием.
— Да, ваша мудрость нам никак не подходит. А вот над нашим предложением советую подумать. Только торопитесь. Подойдут другие наши отряды, и добровольной сдачи у вас не получится. Даем срок до завтра, до двенадцати часов дня. Всего, — и Ланговой козырнул парламентеру.
Но старик, видимо, не считал переговоры законченными. Сделав вид, что не разглядел или не понял жеста Лангового, хранитель гробницы снова уселся на место. С минуту он сидел молча, а затем, справившись с клокотавшей в нем яростью, заговорил спокойно и даже заискивающе:
— Военные дела должны решать сами воины. Я полностью и очень точно передам ваши слова господину главнокомандующему, и пусть все совершится так, как предопределила воля всевышнего. Но я обращаюсь к тебе, славный командир красных воинов, с просьбой. Не отвергай моей просьбы, уважь желание старика, годящегося тебе в деды. Вчера по твоему приказанию пуля твоего красноармейца пресекла жизненный путь одного из самых любимых моих учеников…
Старик закрыл лицо ладонями рук и некоторое время сидел в этой горестной позе. В помещении было совсем тихо. «Какой еще фортель задумал выкинуть этот старый сводник?» — думал Ланговой, смотря на сидящего около надгробия басмаческого парламентера.
— Я не осуждаю тебя, командир, — снова заговорил хранитель мазара, — хотя убитый по твоему приказанию человек всего лишь ищущий божественного знания и далек от тех кровавых дел, которые сейчас творятся в нашем мирном краю. Совершилось то, что должно было совершиться. Я прошу тебя: отдай мне тело моего ученика, чтобы я мог похоронить его по законам и обрядам нашей религии. Ведь мертвый он тебе не нужен. Он уже ничего тебе не сможет рассказать, — закончил хранитель гробницы ехидным тоном, плохо вязавшимся с позой просителя.
Ланговой, готовый удовлетворить просьбу парламентера басмачей, не мог представить себе, как старик выполнит свое желание. Хватит ли у него одного сил поднять я унести труп? «Неужели он рассчитывает, что я разрешу пригласить ему на помощь двух-трех басмачей?» — Молчание затягивалось.
— Командир, конечно, разрешит вам забрать тело вашего ученика, — ответил за Лангового Злобин. — Безусловно, разрешит. Но если вы думаете, что вместе с халатом покойного получите и письма, то ошибаетесь. Письма у нас.
Старик резко поднял голову и, насколько позволяла полутьма, вгляделся в лица командира и комиссара. Он явно пытался определить, прочтены ли эти письма, разгадан ли их тайный смысл.
— Но ведь это частные письма, — заговорил он, с трудом подавляя раздражение и испуг. — В них нет ничего, кроме слов дружбы и привета.
— А вот это все установят в Особом отделе. Там вы и выскажете все свои соображения, — спокойно ответил Злобин.
Хранитель гробницы, как ужаленный, вскочил на ноги.
— Особый отдел в Фергане, а вы здесь, в горах. Вам не добраться до Ферганы. Все вы здесь подохнете. Отдайте письма — и мы пропустим вас в долину.
— Переговоры считаю оконченными, — прервал старика Ланговой. — Писем не отдадим. Вы слышали наши условия: не позднее двенадцати часов дня бандит Курширмат должен сложить оружие. Ни минутой позже. Понятно?
— Постараемся к назначенному вами часу завершить ваше земное существование, — брызгая от ярости слюной, прошипел парламентер и с резвостью юноши выскочил из гробницы, оставив на полу электрический фонарик и забыв о теле своего ученика.
Остаток ночи прошел относительно спокойно.
Сменившиеся из секрета Кучерявый и Саттаров доложили, что над обрывом, в самом дальнем, непростреливаемом углу площадки, слышны шорох и треск сухих сучьев.