Вдруг Ахрос приостановилась. Она узнала тяжелую поступь рабочих волов Тургунбая.
«Значит, Джура возвращается с поля», — подумала Ахрос, осторожно сворачивая к краю тропинки.
Теперь Ахрос различала шаги самого Джуры, хотя батрак, так же как и девушка, был бос. Вот его рука легла на лямку, больно резавшую плечо, и тяжесть, пригибавшая Ахрос к земле, исчезла. Джура снял с плеча девушки бурдюк и вскинул его себе на спину.
— Почему с бурдюком за водой пошла? — негромко спросил он.
— Воды много надо. К хозяину гости приедут, — также тихо ответила Ахрос.
— Что ж, не могли подождать? Я бы вернулся и наносил. Ведь гости-то вечером приедут.
— Вечером, — согласилась Ахрос.
— Возьми.
Джура взял ее руку и положил на ладонь пару груш.
— Возьми, кушай, — с грубоватой лаской в голосе проговорил он.
— Зачем ты? Увидят, — слабо запротестовала девушка.
— Я не с деревьев, с земли подобрал. Падалица. Не подберешь — все равно сгниют.
— Заругает хозяин, если увидит.
— Тогда спрячь, потом съешь. На еще!
Смущенная непривычной лаской девушка поспешно спрятала груши.
В комнате для гостей было полутемно и прохладно. Наружные ставни огромных стрельчатых окон, еще с утра плотно закрытые, не пропускали дневного зноя. Только через щели в ставнях лучи солнца могли заглянуть в помещение. От этого по всей комнате тянулись тонкие струйки света. Узкие золотистые полоски расчертили ковры, покрывавшие пол.
У стены, на разостланном поверх ковра стеганом одеяле, подложив под локоть подушку, лежал Тургунбай. Привалившись спиной к стене, он отдыхал после утомительной поездки.
Умиротворенный тишиной и прохладой, Тургунбай дремал, с удовольствием разрешая сну овладеть собою. Гости приедут только к закату, значит, можно часа три-четыре послать. С подготовкой угощения справятся и без него.
Тургунбай в полусне стал припоминать, все ли нужные распоряжения им сделаны, не забыл ли он чего-нибудь. «Нет, ничего не забыл», — удовлетворенно подумал он и, вынув подушку из-под локтя, опустил на нее голову.
Ночью ему не пришлось поспать. Выехав с вечера в Шахимардан, он уже в самом конце пути встретил пешего гонца, бежавшего из Шахимардана в Ширин-Таш. И не вообще в Ширин-Таш, а лично к нему, Тургунбаю. Гонец сообщил, что ишан Исмаил Сеидхан завтра к вечеру приедет в Ширин-Таш и остановится у него, у Тургунбая.
Ишан в дни своих редких наездов в Ширин-Таш всегда останавливался у кого-нибудь из своих мюридов. Любой из них считал за великую честь принять в своем доме святого наставника. Но ишан был разборчив. Многие толстосумы не имели возможности выразить обильным угощением свою любовь и преданность ишану. Тургунбай всего два раза удостоился посещения ишана, хотя и был одним из самых ревностных его почитателей.
Получив весть, Тургунбай сразу заторопился обратно. Гонцу, нагловато смотревшему на него, запыленного после долгой дороги, Тургунбай сказал:
— Передайте высокочтимому ишану, что его недостойный слуга не пожалеет своего имущества и подобающим образом примет господина в своем скромном жилище.
Но гонец ответил тоном, в котором слышалось пренебрежение:
— Святой ишан повелел передать вам, что он не желает парадной встречи. Пусть все будет скромно и тихо. Но он повелел сказать, что был бы рад встретить в вашем доме самых достойных людей Ширин-Таша. — И гонец назвал несколько имен.
Щедро одарив гонца, сразу ставшего льстивым и почтительным, Тургунбай повернул коня в обратный путь.
Вначале Тургунбай был недоволен запретом торжественно встретить ишана, но, поразмыслив, сообразил, что ограниченный круг мюридов, с которыми Исмаил Сеидхан пожелал встретиться в его доме, говорил об особом доверии ишана к нему.
Смекнув это, старик повеселел и энергично погнал усталого коня обратно в Ширин-Таш.
На лице засыпавшего Тургунбая появилась довольная улыбка. Через пять-шесть часов в этой комнате будут пировать сам ишан Исмаил Сеидхан, хранитель шахимарданского святилища, и наиболее уважаемые из богачей Ширин-Таша.
Но сладкие мечты Тургунбая были прерваны. Скрипнула дверь, в комнату сначала ворвался свет яркого дня, затем кто-то переступил порог и снова затворил дверь.
Тургунбай поднял голову и, рассмотрев в полумраке того, кто осмелился прервать его отдых, сердито спросил:
— Ну, что тебе еще надо, сын осла? Зачем ты притащился сюда без зова?
Но Баймурада ни капельки не огорчил сердитый голос хозяина. Плотно прикрыв дверь, он торопливо, на цыпочках, перебежал комнату и, опустившись на одно колено возле Тургунбая, прошептал:
— Хозяин! Я сегодня слышал разговор вашей дочери Турсуной с этой слепой падалью Ахрос.
Тургунбаю смертельно хотелось спать. Проворчав в ответ Баймураду, что он выгонит его, если ленивый батрак вместо работы будет слушать, о чем болтают глупые девчонки, Тургунбай опять опустил голову на подушку и закрыл глаза.
Но Баймурад не уходил. Он остался сидеть, лишь отодвинувшись настолько, чтобы Тургунбай не мог отвесить ему затрещину.
С полминуты прошло в молчании. Затем Тургунбай медленно открыл глаза. Увидев, что батрак по-прежнему сидит неподалеку от него, но ударить его кулаком, не вскочив с постели, невозможно, Тургунбай рассвирепел:
— Уходи, ленивая собака! Если к вечеру не будет готово все, что приказано, я с тебя шкуру спущу. Уходи!
Баймурад даже не пошевелился. Он только тихо, почти шепотом, проговорил:
— Ваша дочь Турсуной собирается уехать обратно в Ташкент.
Сон моментально слетел с Тургунбая. Рывком подняв голову с подушки, он уселся на одеяле.
— Ты что, сын осла, лишился остатков ума? Зачем моя дочь поедет обратно в Ташкент?
— Потому что ей там нравится, — ответил Баймурад.
Тургунбай несколько мгновений сидел молча, обдумывая сообщение. Баймурад ожидал, что хозяин разразится яростным взрывом криков и брани, потребует дочь к себе и приступит к расправе.
Но взрыва не произошло. Тургунбай пренебрежительно усмехнулся и махнул рукой.
— Без моего разрешения она никуда не уедет. Я отец, — проговорил он. — Иди работай!
И Тургунбай снова начал укладывать свое тучное, но все еще могучее тело на одеяло.
— Она знает, что вы не разрешите. Она бежать хочет. Тимур, сын кузнеца Саттара, поможет ей добраться до Ташкента, — проговорил Баймурад безразличным голосом и поднялся, чтобы выйти из комнаты. Но едва лишь он сделал шаг к двери, как, пораженный последними словами наперсника, Тургунбай рявкнул:
— Садись! Рассказывай, шелудивая собака, все, что тебе известно.
Баймурад сам испугался бешеной ярости, прозвучавшей в окрике Тургунбая. Приниженно, скулящим от страха голосом, он передал Тургунбаю все, что слышал.
Тургунбай был ошеломлен. Он видел, что Баймурад не обманывает, как бы и впрямь Турсуной не решилась бежать из родного дома, а уж от сына кузнеца всего ждать можно.
Впервые Тургунбай почувствовал себя растерянным. Что-то надо было предпринять, и предпринять немедленно, а что, он и сам не знал.
Чутьем он понимал, что криками и угрозами, пожалуй, только испортишь дело, что надо крепко обдумать все и действовать осмотрительно.
— Выйди, — угрюмо приказал он Баймураду, — подожди за дверью. Я позову.
Баймурад, почтительно согнувшись, вышел.
Тургунбай встал, несколько раз медленно прошелся по комнате. Мысли, как облако назойливой мошкары, роились в его мозгу.
«Баймурад не лжет, — думал Тургунбай. — Но если в селении узнают, что у Турсуной есть что-то с Тимуром, сыном этого богоотступника Саттара, то позор, который обрушится на мою голову, мне не избыть до самой могилы. Надо запретить Баймураду распускать язык, пригрозить ему. Пусть и дальше следит и обо всем мне рассказывает. Это первое. Потом надо убрать из кишлака этого кузнечонка; лучше даже, если он исчезнет вместе с отцом. Но как это сделать? Надо придумать! А затем поговорить с Турсуной. И если она не послушается, запереть ее. Запретить выходить из женских комнат даже в наружный двор. Надо рассказать обо всем святому ишану и спросить его совета. Но об этом потом. Сейчас самое главное — заставить молчать Баймурада и избавиться от кузнечонка».
— Баймурад!
Батрак, не знавший чего ему ждать, испуганно, боком проскользнул в дверь.
— Садись! — коротко приказал ему Тургунбай.
Баймурад сел почти у двери, не решаясь подойти к хозяину. С минуту оба молчали. Батрак настороженно следил за каждым движением Тургунбая, а тот сосредоточенно уставился на ковер.
Затем Тургунбай кивнул головой на плеть, висевшую на стене недалеко от того места, где он сидел. Плеть была свита из толстых воловьих жил. На конце ее блестели металлические пластинки.
— Видишь? — мрачно спросил Тургунбай.
— Вижу, — испуганно ответил Баймурад.
— Знаешь, что будет с человеком, если его по голой спине ударить этой плетью, ну, скажем, хотя бы двадцать раз?
— Знаю, — совсем упавшим голосом, чуть слышно, проговорил Баймурад. — Человек умрет.
— Так вот, если ты, сын вонючего шакала, еще кому-нибудь расскажешь то, что рассказал сейчас мне, я сам буду бить тебя этой плетью и не двадцать, а двести раз, пока от тебя не останется лепешка из мяса. Понял?
— Понял, — замирающим от страха голосом ответил Баймурад. — Я никому не скажу, хозяин.
— А за то, что ты все это узнал и первому рассказал мне, я тебя награжу. Хорошо награжу. Смотри и впредь как следует. Все, что увидишь и услышишь днем, вечером должен знать я. Понял?
— Понял, хозяин, понял! Все сделаю! Не беспокойтесь, — захлебывался от готовности услужить Баймурад.
— А теперь вот что, — приказал Тургунбай. — Сбегай-ка к Саттару-кузнецу и пригласи его сюда. Да побыстрее.
Баймурад со всех ног кинулся выполнять приказание, радуясь, что на сей раз хозяйская плеть не погуляла по его спине.
Тургунбай больше не думал о сне.
Не взглянув на мягкое одеяло в прохладной полутемной комнате, он вышел вслед за работником на террасу, тянувшуюся вдоль выходившей во двор стены дома.