крещеный татарин.
— Я из Казани, — объяснил Гунбин. — В детстве меня звали Абдуллой.
— Завтра они с надежным проводником уйдут в отряд доблестного Насырхана-Тюри. Необходимость помочь этим двум нашим друзьям пройти сюда, не вызывая подозрений ГПУ, и послужила причиной моего приезда к вам.
— Соблаговоли, святой отец, выслушать просьбу своего верного слуги, — склонившись перед Миян Кудрат Хозретом, попросил Абдурахим Нурмухамед.
— Говори, — милостиво кивнул Миян.
— Разреши вместе с этими почтенными господами направить еще одного джигита.
— Что за спешка? — удивился Миян. — Уйдет в другой раз.
— Это опасно, святой отец. Молодого джигита ищет ГПУ. Бежал от расстрела.
— Бежал от расстрела… из ГПУ, — изумился мулла. — Такое может совершить только человек, особо избранный аллахом.
— А надежен этот джигит? Не выдаст? — заколебался Миян.
— Он сын Мухамеда Палвана. Его отец был любимым курбаши Рахманкула, да примет его аллах в селениях праведных.
— Видать, на самого Мухамеда Палвана милость аллаха не распространилась, — лукаво поблескивая глазами, елейным тоном проговорил Таджибай. — Не удалось ему, бедняге, удрать от ГПУ. Сынок-то более смекалистым оказался.
— Мухамед Палван? — укоризненно взглянув на Шадыбая, проговорил Миян. — Помню, помню. Славный был воин-мученик за веру. Хорошо. Пусть сын мученика идет вместе с господами. Я упомяну о нем в своем послании к Насырхану.
— А не пронюхает, святой отец, ГПУ об истинных целях вашего приезда сюда? — внешне почтительно, но с большой долей иронии спросил Мияна Шадыбай.
— ГПУ знает, что я здесь, — сделав вид, что не замечает иронии, ответил Миян. — Официально я поехал для того, чтобы уговорить Насырхана сдаться и распустить воинов по домам. Но, — с лукавой усмешкой добавил он, — я не мог разыскать доблестного Насырхана, и потому моя поездка оказалась безрезультатной.
Все захохотали. Переждав смех, Миян сказал, поднимаясь с ковра:
— Мы порядочно засиделись. Почтенному хозяину пора отдохнуть.
— Прошу вас, святой отец, — склонился перед Мияном Абдурахим. — Для вашего отдыха все приготовлено.
Поддерживаемый под руку Абдурахимом и муллой, Миян Кудрат Хозрет вышел из комнаты. Следом за ним потянулись на отдых и остальные гости.
Проводив глазами торжественно шествовавшего через комнату Мияна, Тимур отошел от отверстия в стене. Тело, долгое время скрюченное в неудобной позе, ныло.
«Все идет как надо, — подумал Тимур, размахивая руками и наклоняясь, чтобы размяться. — Если Миян упомянет обо мне в своем письме к Насырхану, это обеспечит мне полное доверие Насырхана. Да, все идет хорошо, даже лучше, чем мы рассчитывали».
И все же сердце Тимура сжималось от предчувствия близкой и неотвратимой опасности. В самом деле, до сих пор он в любую минуту мог уклониться от беды. Достаточно было свернуть с безлюдных межкишлачных дорожек на магистральную большую дорогу, контролируемую конниками Лангового, и он оказался бы в полной безопасности. Да и в любом, самом захолустном кишлаке он, в случае нужды, успел бы укрыться у людей, на которых мог полностью рассчитывать… Но с завтрашнего утра ничего этого не будет. С завтрашнего утра он полностью отрежет себе все пути отхода, на долгое время надев на себя личину басмача, слепо ненавидящего коммунистов…
Тимур тяжело вздохнул. Надо — значит, надо. Хорошо, что под халатом и рубашкой, согретый теплотой тела, притаился до поры старый, верно послуживший еще его отцу, наган. Если все же придется держать последний бой, этот надежный друг не подведет. А если в эту минуту поблизости будет Насырхан, уж тут-то Тимур промаху не даст. Первую пулю получит старый шакал. Промаха не будет.
6. Горит Зоркент
Полутьма позднего вечера отступала перед натиском ночной темноты. Холодный ветер то налетал шумными яростными порывами, то, стихая, тревожно шелестел в листве деревьев. На обочине дороги, пролегающей среди пустынных полей, стояли двое дехкан. Одетые в серые от пота и пыли матерчатые рубахи и подвернутые до колен штаны, они, казалось, не замечали ни холода, ни яростных наскоков ветра. Один из дехкан стоял, устало опершись на кетмень, другой, вскинув его на плечо, вытянулся, как струна. Оба с тревогой вглядывались в полутьму и настороженно прислушивались.
Километрах в двух от них горел кишлак. Оттуда, из пылающего кишлака, доносились крики мужчин, вопли женщин и глухие одиночные выстрелы.
— Жгут Зоркент, — негромко проговорил молодой дехканин с кетменем на плече. — Снова началось. Скоро и до нас черед дойдет.
— Аллах милостив, — расстроенно пробормотал другой. — Может, и не допустят…
— Не допустят… — недовольно повторил молодой. — Да эти негодяи везде кричат, что они выполняют святую волю аллаха. Слыхал, что они в Кассан-Сае наделали? Настоящий разбой. А по-ихнему это воля аллаха!
— Не горячись, Турсун. Ведь вас, комсомольцев, в кишлаке всего пять человек, — попытался успокоить его пожилой дехканин. — Что вы можете сделать, если попустительством аллаха сейчас творятся черные дела. Мы ведь самые маленькие, самые слабые люди на земле.
— А в отрядах Насырхана великаны, что ли? — горячился Турсун. — Такие же, как ты и я. Только, может, поглупее. Эх, если бы был у нас в кишлаке хоть один коммунист… Постарше, чтоб его старики уважали. Мы бы тогда поприжали наших толстозадых. Слышал, что наш мулла вчера потребовал?
— Слыхал. Наш кишлак должен поставить Насырхану-Тюре пятьдесят джигитов.
— Если откажемся, не пришлем — сожгут кишлак, — напомнил Турсун и насмешливо добавил: — И это совершится по святой воле аллаха. Но придет день, когда нашего муллу расстреляют — по воле Советской власти.
В этот момент со стороны горящего Зоркента послышалась оживленная стрельба. Или к защитникам кишлака пришла помощь, или грабители, отходя, стремились оторваться от преследования.
— Вот перебьет их Красная Армия, — оживился Турсун, — и это будет сделано действительно по воле аллаха.
— Зульфия все еще не вернулась? — переменил тему пожилой дехканин.
— Нет. У дяди гостит, — мрачно ответил Турсун.
— Зря она задержалась, — неодобрительно проговорил пожилой. — Племянница председателя Совета…
— Все сердце изболелось за нее, — тоскливо проговорил Турсун. — Единственная в нашем кишлаке комсомолка. Вдруг попадется этим собакам… — и неожиданно решил: — Пойду в Зоркент.
— Ты с ума сошел! — схватил его за руку пожилой. — В Зоркенте сейчас такое творится… И сам погибнешь и ее не спасешь.
— Пойду! — повторил Турсун.
Звуки отдаленного расстоянием конского топота оборвали его слова. Несколько секунд оба тревожно прислушивались. Всадники, видимо, сильно спешили в Зоркент, топот приближался с каждым мгновением. Переглянувшись, Турсун и его спутник кинулись в глубину поля. Пробежав с полсотни шагов, они легли в борозду и совершенно слились с землей. В тот же момент по дороге галопом пронеслись четверо всадников.
На окраине горящего, разграбленного басмачами Зоркента было шумно и людно. У самого выезда из кишлака, на холмике возле дороги, стояли двое верховых — главарь восстания Насырхан-Тюря и его правая рука курбаши Мадумар. Позади холмика, выстроенные по трое в ряд, стояли человек двадцать всадников — личная охрана Насырхана-Тюри.
За эти несколько дней внешний вид главаря газавата изменился. Сейчас Насырхан был одет в дорогой халат из парчи, расшитый бухарскими мастерами. Старинная сабля в богатых ножнах и маузер висели на широком поясе, украшенном ценными камнями. Всем своим видом Насырхан-Тюря старался подчеркнуть, что именно он командует газаватом и, как «главком газавата», пропускает мимо себя колонну своих войск. Перед холмиком четверо спешенных басмачей держали ярко пылающие факелы.
А мимо Насырхана нестройной вереницей, то группируясь по десять-пятнадцать человек, то растягиваясь редкой цепочкой, проезжали всадники. Действительно, после налета на Кассан-Сай шайка значительно выросла. В ней сейчас было не менее четырехсот всадников, правда, очень пестро вооруженных. Основным родом оружия были русские трехлинейки и японские винтовки, но попадались и охотничьи ружья и даже самодельные пики — длинные деревянные палки с набитыми на них острыми железными наконечниками. Редкий из всадников не вез узел с награбленным добром. В середине колонны двигалось десятка два арб с товарами, взятыми из разграбленных магазинов Зоркента. На одной из арб Насырхан-Тюря увидел фигуру связанной девушки без паранджи.
— Это что за негодница? — негромко спросил он Мадумара. — Откуда взялась?
— Председателя Совета дома не оказалось, — негромко ответил тот. — Нашли только жену и девчонку — то ли дочку, то ли племянницу. Старуху зарубили, а девчонку взяли с собой.
— Кто взял?
— Атантай.
— Красива?
— Как персик.
— Атантай взял, ему и владеть. Только пусть далеко с собой не возит. В лагере эта мерзость не нужна, — приказал Насырхан-Тюря.
— Повинуюсь. Вернемся в горы — и Атантай отошлет ее к знакомому в дальний кишлак.
— Веди, мой Мадумар, джигитов в урочище Токей. Пойдем на соединение с Истамбеком.
Мадумар приподнялся в стременах, готовясь подать команду, но в этот момент из темноты поля выскочил всадник и на галопе подлетел к холмику.
— Доблестный Ляшкар-баши, — обратился он к Насырхану-Тюре, — задержаны четыре неизвестных джигита. Мчались нам навстречу. Говорят, что ищут вас.
— Где они? — нетерпеливо спросил Насырхан-Тюря.
— Ведут.
В освещенное факелами пространство вступила группа всадников. В центре группы, окруженные дозорными басмачами, ехали Тимур, Гунбин, Эффенди и один из мюридов Миян Кудрат Хозрета. Очутившись перед Насырханом-Тюря, все, не слезая с седел, низко поклонились.
— Кто такие? — отрывисто спросил Насырхан-Тюря.
— Твои верные слуги, доблестный защитник ислама, — льстиво ответил, склоняясь во вторичном поклоне, мюрид Мияна. — Мне, недостойному, приказано привести этих людей в твой стан.