— Благополучна ли была ваша дорога, святой отец? — почтительно осведомился Тимур у Насырхана-Тюри.
— Все было хорошо, — ответил Насырхан. — Я вижу, сын мой, что ты отлично выполнил возложенное на тебя поручение. Но скажи мне, как ты очутился здесь? Что произошло с Атантаем?
— Может быть, вы разрешите вашим воинам дойти отдохнуть? — дипломатично спросил Тимур.
— Конечно, мне они не нужны. Пусть идут, — согласился Насырхан-Тюря.
— Назир, — приказал Тимур одному из своих, — отведи спутников благородного Насырхана к моим джигитам. Пусть они их примут так, как полагается встречать подобных гостей.
— Осмелюсь спросить вас, святой отец, — обратился к Насырхану-Тюре Тимур, — когда прибудут остальные ваши джигиты? На сколько вы их опередили?
— Больше никто не прибудет, сын мой, — недовольный любопытством Тимура, сварливо ответил Насырхан-Тюря. — Так где же мой Атантай?
Между тем джигиты Тимура окружили сидящих у костра. Прячась в тени, к костру подошел Бельский и остановился в двух шагах за спиной Насырхана-Тюри и муллы Мадраима.
— Атантай здесь, сейчас вы его увидите, — улыбаясь, ответил Тимур.
— Значит, и ему удалось вырваться? — обрадовался Насырхан-Тюря. — Велика милость аллаха! Мы еще разожжем огонь газавата на страх всем неверным.
— Ну, уж нет, — вмешался в разговор Бельский, — это вам никогда не удастся.
Услышав незнакомый голос, Насырхан-Тюря круто повернулся к Бельскому и, увидев перед собой человека в форме чекиста, вскочил с места.
— Сидеть, старый шакал! — сурово прикрикнул Бельский, и Насырхан растерянно опустился на камень, но сразу же, словно обжегшись, вскочил и, судорожно царапая колодку маузера скрюченными пальцами, крикнул, захлебываясь от ярости:
— Хватайте его, правоверные!.. В костер слугу дьявола!.. На медленный огонь его, рогатого!..
Пораженные приливом этой иступленной ярости, все на минуту растерялись. Даже Бельский сделал шаг назад. Но Тимур, достаточно изучивший характер главаря газавата, подошел к Насырхану и сорвал с его пояса маузер. Насырхан, еще ничего не понимая, воззрился на него.
— Нет здесь обманутых вами правоверных, господин, — негромко проговорил Тимур, глядя в побелевшие от ярости глаза Насырхана. — Ваша дорога кончена. Газавата не будет.
Насырхан безумными глазами обвел столпившихся вокруг, схватился руками за голову и в отчаянии рухнул вниз лицом на каменную землю.
Но его сразу же подхватили под руки и заставили встать.
Яркие лучи солнца залили окрестности. Из распадка вышел чекистский отряд и захваченные в плен басмачи. Впереди отряда ехали Бельский и Тимур. Навстречу им со стороны долины двигалась группа всадников. Бельский, вглядевшись в приближающихся, весело сказал Тимуру:
— Гляди-ка, сам Лобов здесь. Поехали докладывать.
Оба бросили коней внамет. Подъехав, Бельский доложил:
— Операция под условным названием «Жених» закончилась успешно. Среди чекистов потерь нет.
— Благодарю, — поднеся руку к козырьку фуражки, ответил Лобов. — Ну что ж… — улыбнувшись Тимуру, продолжал он. — Операция «Жених» закончена. Старый шакал Насырхан сделал свой последний прыжок — и упал в пропасть. Разжечь газават ему не удалось.
На трассе
— Вставай, Ардо! Пора! Ребята, наверное, перемерзли. Вставай!
— М-м-м! Рано! Алеша, еще немного поспим и пойдем.
— Вставай, вставай, нечего тут… Ребятам тоже поспать надо! Сейчас половина второго. Как раз время. Вставай.
— Ладно, встаю, — проворчал Ардо. Из-под одеяла он, однако, не вылез. В сарае, приспособленном под жилье для студентов, приехавших на стройку канала, было холодно, почти так же, как и на улице. А на дворе — февраль.
Стояла темная холодная ночь. На черном бархате неба горели яркие крупные звезды. Хотя в Ферганской долине зима мягкая и почти бесснежная, все же февральские ночи даже здесь остаются холодными.
Алексей, выйдя из сарая, подошел к звеневшему в темноте арыку, оббил каблуком сапога ледяную кромку около берега и начал умываться.
Студеная вода обжигала кожу, но он старательно вымыл лицо и шею, крепко вытер их жестким холщовым полотенцем и почувствовал, что последние остатки сна бесследно улетучились. Темнота не казалась уже такой густой. Студент отчетливо различал контуры строений в селении, расположенном в полукилометре от сарая, темные купы деревьев, беловатую полосу песчаной дороги, ведущей к трассе канала. По этой дороге сейчас они с Ардо пойдут на смену товарищам.
Вспомнив про Ардо, Алексей недовольно поморщился: «Не выходит умываться. Видимо, опять заснул».
Ардо и в самом деле не думал вставать. Закутавшись с головой в одеяло, он сладко похрапывал, не чувствуя надвигающейся грозы.
Алексей быстро шагнул к спящему товарищу, сдернул с него одеяло и безжалостно вылил за ворот другу ледяную воду.
Ардо вскочил как ужаленный.
— Ой, черт Алешка! Самый настоящий черт!
— Ладно, ладно! Одевайся! Потом доругаешься, — добродушно посмеивался Алексей.
— Нет, это настоящее свинство, — ругался Мальян, поспешно одеваясь. — С такими, как ты, у нас на Кавказе знаешь что делают?
— Что? — заинтересовался Алексей.
— Рэжут! — свирепо буркнул Ардо и, натянув сапоги, отправился умываться.
Через четверть часа они уже шли по песчаной, крепко укатанной дороге. Коренастый, широкоплечий Мальян был, как всегда, весел и, засунув руки в карманы, шагал, что-то насвистывая. Большой поклонник музыки, он был начисто лишен музыкального слуха. Это, однако, не мешало ему постоянно что-нибудь напевать или насвистывать, доводя до отчаяния всех, кто имел несчастье слушать его вокальные упражнения.
Высокий и худощавый Алексей Смирнов шел рядом с другом неторопливой, но спорой походкой человека, привыкшего много ходить.
Они были ровесниками, оба пришли в университет не со школьной скамьи. Ардо Мальян — с одной из восточных железных дорог, где он был неплохим машинистом, а Смирнов — из Красной Армии.
Друзья прошли уже с километр.
Дорога, до сих пор пролегавшая через пустые, по-зимнему неуютные поля, дошла до места работ и здесь, упершись в новую, — метров в двенадцать высотой, — дамбу, сразу разбежалась десятком слабо укатанных дорожек-времянок. Каждая такая времянка вела на участок одного из колхозов.
К ночной свежести воздуха примешивался острый сыроватый запах недавно развороченной земли.
Друзья поднялись на дамбу и пошли по ней вдоль русла будущего канала.
Из-за горизонта выкатилась огромная и красная, как бухарский медный таз, луна. Медленно вползая на небосвод, она через четверть часа залила всю округу ярким светом.
При свете луны намечавшееся ложе канала было совсем не похожим на то, которое студенты привыкли видеть днем, во время работы.
Русло канала было выбрано уже почти на проектную глубину. Только кое-где на дне уступами чернели еще не раскопанные слои земли. Словно остатки древних колонн, возвышались «попы» — столбы почвы, оставленные для замера. Алексею отсюда, с дамбы, казалось, что он видит руины какого-то древнего сказочного города.
Студенты шли по тому участку строящегося Ферганского канала, на котором земляные работы начались раньше, чем в других местах трассы.
Однако с каждым десятком метров дамба делалась все ниже и вскоре почти совсем исчезла. В этом месте канал, проходя через возвышенность, врезался в землю. Здесь уже не лопата, а кирка, лом и аммонал прокладывали дорогу каналу, так как под тонким слоем почвы строители наткнулись на сплошной массив гранита.
Еще несколько шагов — и последние кучи раскопанной земли остались позади. Друзья оказались у подножия довольно высокого отлогого холма. На самой макушке холма чернело приземистое массивное строение.
Друзья остановились и с минуту вглядывались в раскинувшийся перед ними каменистый пустырь.
— Где вы, братцы-кролики? Не съел ли вас дядюшка-волк? — негромко, но нарочито встревоженным голосом спросил Мальян.
— Здесь. Идите сюда, — так же негромко отозвались сзади.
Около последнего замерного столбика на куске старой кошмы лежали те двое, на смену которым пришли Мальян и Смирнов. Место было выбрано очень удачно. Самый зоркий человек мог бы десятки раз пройти мимо невысокого земляного столбика и не заметить, что около него несут вахту часовые трассы.
Студенты — Чернышев и Мухамедов — не встали с кошмы, а подождали, когда Мальян и Смирнов подошли к ним.
— Что нового? — спросил Мальян, усаживаясь на кошму около Чернышева. Он сразу же подвинул к себе тульскую двустволку, лежавшую тут же.
— Все спокойно, — негромко ответил Чернышев. Худощавый, с виду почти мальчик, он очень серьезно относился к обязанностям часового и старался отвечать по-военному коротко. Ночное дежурство на трассе казалось ему таинственным и романтичным.
— Замерзли? — спросил Алексей, присев на замерный столбик.
— Ну, с чего нам мерзнуть, — ответил Чернышев. — У меня меховая куртка, а у Саида фуфайка на вате. Да ты что уселся на столбик? — забеспокоился он. — Садись на кошму. Демаскируешь.
Смирнов послушно пересел.
Чернышев не мог лежать молча. Его распирало от мальчишеского желания рассказать все, что случилось в часы дежурства.
— Понимаете, товарищи? — горячо заговорил он. — Мы все время следили. Ни минутки не спали. На трассу никто не выходил. Только в мечети кто-то плакал. Я хотел сходить посмотреть, но Саид не пустил.
— Что такое, Саид? — сразу насторожился Алексей. — Кто плакал?
Молчавший до сих пор Мухамедов ответил не сразу, и Алексей почувствовал, что и он чем-то встревожен. Некоторое время Саид вглядывался в черневшую на холме мечеть, потом заговорил:
— В мечети не плакали. В мечети стонали и, по-моему, ругались, нет, не ругались… грозили, нет, не грозили, а как это… — Саид замялся, подыскивая подходящее по смыслу русское слово.
— Ну, ну, — торопил Мальян. — Угрожали? Запрещали?.. — подсказал он товарищу.
— Нет, не то, — отмахнулся Саид. — Вот-вот, вспомнил… Проклинали.